Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Слушай меня, Лукьян, — я присел рядом, чувствуя, как мышцы ног протестуют против каждого движения. — Мы никуда не пойдем. Ни сегодня, ни завтра.

Он вскинул голову, и в его взгляде мелькнул ужас.

— Как… как никуда, есаул? А если Мехмед? Если татары?

— Если мы сейчас попремся в степь, ты сдохнешь через три версты, — я отрезал это максимально жёстко, чтобы у него не возникло желания спорить. — А я не для того тебя из Синопа тащил, чтобы прикопать под первым же кустом терновника. Думаю… четверо суток, Лукьян. Сидим здесь, обрастаем жирком, если найдем его, и учимся снова ходить, не путаясь в собственных ногах. Это приказ.

Лукьян лишь шумно выдохнул и уронил голову на колени. Он был сломлен физически, и мне нужно было склеить этого человека заново.

Утро следующего дня встретило нас пронзительным криком чаек. Я поднялся, чувствуя, как тело наливается свинцовой неповоротливостью. Желудок сводило так, будто там поселился голодный еж. Нужно было решать вопрос с провиантом. Тот запас, что дал Хасан, таял на глазах, а нам предстоял путь, по сравнению с которым переход по пещерному лазу в Аппалачах из «Спуска» показался бы лёгкой прогулкой.

Я нашел на берегу длинную, выбеленную солью и высушенную солнцем жердь — крепкую, как кость старого мамонта. Покрутил в руках, примериваясь. Нож мой, прошедший со мной через все передряги, впился в дерево, снимая стружку. Я затачивал конец, стараясь сделать его максимально острым и тонким. Из Хасановой верёвки я соорудил петлю на другом конце, чтобы древко не выскользнуло из мокрой руки (подровняв её длину).

— Идешь на охоту, есаул? — подал голос Лукьян. Он выглядел чуть лучше, в глазах появилось подобие осмысленности.

— На рыбалку, посадский. Сиди тут тихо.

Глава 16

Я вышел на мелководье. Вода была прозрачной, как слеза младенца, и ледяной, как сердце кредитного специалиста. Я замер, превратившись в статую. Солнце слепило, отражаясь от водной глади, и мне приходилось щуриться, высматривая тени. Вот она. Крупная кефаль, лениво шевеля плавниками, скользила над песчаным дном.

Мир сузился до острия моего импровизированного копья и этого серого пятна в воде. Я не дышал. Ждал, когда рыба подойдет ближе. Удар! Жердь ушла в воду с коротким всплеском, вибрация от толчка отозвалась в плече. Мимо.

Я не чертыхнулся, только крепче сжал дерево. Навык — штука наживная. К обеду, когда спина уже горела под солнцем, а ноги окончательно онемели от холодной воды, на берегу подпрыгивали три приличные рыбины. Граммов по восемьсот каждая. Для двух голодных оборванцев — королевский пир.

— Ого… — Лукьян даже приподнялся, глядя на улов, когда я вернулся. — Ты их как… молитвой заговорил?

— Ага, молитвой святого Острого Копья, — я хмыкнул, вытирая руки о штаны. — Собери плавника побольше, Лукьян. Но жечь будем только когда стемнеет. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь береговой дозор наш дым увидел. Ночью менее заметно.

Мы ждали сумерек, как величайшего блага. Когда солнце наконец утонуло в море, окрасив горизонт в малиновые тона, я развёл крохотный костерок в самой глубине нашей каменной ниши. Вечерний бриз, как я и рассчитывал, уносил запах жареной рыбы далеко и без остатка.

Рыба шкварчала на углях, исходя жиром. Запах был настолько божественным, что у меня темнело в глазах. Мы ели молча, обжигая пальцы и не обращая внимания на золу, прилипшую к мясу. Это была самая вкусная еда в моей жизни — никакой мишленовский ресторан не сравнился бы с этим подгоревшим на углях куском кефали.

— На два дня растянем, — сказал я, облизывая пальцы. — Воду я в бурдюки набрал из того ручья, что в версте отсюда в море впадает. Горчит немного, но пить можно.

Лукьян кивнул, его щёки впервые порозовели.

Все эти дни, пока мы отсиживались в скале, я восстанавливал в голове карту снова и снова, мысленно оттачивая детали пути.

— Слушай и запоминай, — молвил я серьёзно. — Как восстановишься — двигаемся только ночью. Днем степь прозрачная, как витрина. Конный разъезд увидит нас за пять верст, а мы их — нет. Поэтому расклад такой: ночью пашем, как проклятые, днем — спим в самой глубокой дыре, какую найдем.

Лукьян сглотнул, глядя в темноту, где ухала какая-то ночная птица.

— А если… если они нас заметят?

— У нас есть система сигналов, — я не дал ему развить тему страха. — Два коротких свиста — это «угроза, замри». Хоть змея тебя за задницу укусит, не шевелись. Один длинный — «путь чист, можно вылезать». Повтори.

Лукьян свистнул. Жиденько так, вяленько, неуверенно.

— Сильнее, Лукьян! Чтобы я тебя сквозь шум ветра слышал, а не как комар пропищал.

На пятый день мы оставили наше гостеприимное убежище. Уходили на рассвете, когда туман еще цеплялся за прибрежные скалы. Я чувствовал, как внутри натягивается струна — мы выходили из тени на открытое пространство.

Мы двигались по сухому руслу сезонного ручья. Ранней весной тут, наверное, бурлит поток, смывая всё на своем пути, но сейчас это была глубокая, извилистая траншея, заваленная окатышами и корягами. Идеальное укрытие. Мы шли, пригнувшись, стараясь не поднимать голову выше кромки берега.

Ночные переходы превратились в отдельный вид пытки. Глаза привыкли различать оттенки черного, но ноги… Ноги не желали мириться с рельефом. Степь — это не ровный стол. Это бесконечные сусличьи норы, коварные кочки и скрытые в траве камни.

Каждый шаг — риск. Я слышал, как Лукьян сзади то и дело спотыкается, шипя от боли.

— Семён… — его голос донесся до меня, когда мы сделали привал в неглубокой балке на седьмую ночь. — Кажется, приплыли.

Я обернулся. Он сидел на земле, баюкая правую ногу. Даже в скудном лунном свете я увидел, как распухла его ступня. Мокрая, дырявая обувь и бесконечная ходьба сделали свое дело — старая мозоль лопнула, и рана воспалилась, став багровой и горячей на ощупь.

— Ну-ка, дай посмотрю, — я присел рядом, рана была горячей на ощупь. — Потерпи, посадский. Сейчас мы тебе полевую перевязку устроим.

Я промыл рану водой из бурдюка. Лукьян кусал губы, чтобы не вскрикнуть, когда я аккуратно вычищал грязь. Пальцы мои, привыкшие к грубому труду, действовали на удивление осторожно. Я нашёл в балке подорожник и ещё какую-то горькую траву, которую, помню, Никифор называл заживляющей. Растер их в кашицу, приложил к воспалённой плоти и туго перевязал обрывком своей рубахи.

— До свадьбы заживёт, — я попытался пошутить,