Ясырь 2 - Ник Тарасов

class="p1">Я возвращаюсь домой. И пусть этот турецкий берег попробует меня остановить — я выгрызу себе путь к своим, чего бы мне это ни стоило. Качающийся трюм, вонь овчины и жажда — всё это мелочи. Главное там, за горизонтом. Там моя жизнь.

* * *

Четвертая ночь в трюме превратилась в тревожное ожидание. Я лежал, вжавшись лопаткой в шершавый бок бочки, и слушал. Корабль — это ведь не просто кусок дерева, это огромный музыкальный инструмент, который вечно поет свою заунывную песню. Но сейчас мелодия сменилась. Пронзительный скрип снастей вдруг перешел в низкое, ворчливое кряхтение. Я почувствовал, как палуба под нами перестала крениться, а ритмичные удары волн в носовую часть сменились ленивым, сонным плеском.

— Парус убрали, — прошептал я в темноту, нащупывая руку Лукьяна. — Ложимся в дрейф.

Толмач вздрогнул. Его пальцы, холодные и влажные, судорожно вцепились в мое запястье. Я слышал, как он часто дышит, пытаясь подавить нарастающий приступ паники. В этой кромешной тьме любое изменение привычного ада казалось предвестником конца.

— Слышишь? — Лукьян придвинулся ближе, его голос дрожал. — Тишина какая-то… неправильная. Нас сейчас топить будут, есаул? Скажи правду, Хасан нас за борт решит выкинуть, чтобы концы в воду?

— Не неси ахинею, посадский, — я легонько тряхнул его за плечо. — Хасан — делец, а не мясник. Лишние грехи на душу брать за здорово живешь он не станет. Просто мы, видимо, приехали.

Лязгнул засов. Звук был таким резким, что по нервам ударило, как хлыстом. Крышка люка, до этого казавшаяся монолитной частью потолка, вдруг дрогнула и с грохотом откинулась в сторону.

В лицо ударил воздух. Это был не тот затхлый, пропитанный вонью овчины и прогорклого масла кисель, которым мы дышали последние четверо суток. Это был ледяной, соленый поток, пахнущий свободой и ночной бездной. Он ворвался в трюм, мгновенно выжигая остатки тепла. Легкие обожгло так, будто я глотнул расплавленного свинца. Глаза, привыкшие к абсолютной тьме, тут же заслезились, а мир превратился в мешанину серых пятен и слепящего лунного сияния. Луна была то ли полной, то ли почти полной.

В проеме возник черный силуэт. Хасан. Его чалма казалась огромным светящимся нимбом на фоне звездного неба. Старик не спускался. Он присел на корточки у края люка, и я увидел блеск его глаз — холодный и решительный.

— Эй, гончары! — его голос прозвучал глухо, придушенный ветром. — Вылезайте, пока я не передумал.

Лукьян перевел, запинаясь на каждом слове. Я полез первым. Мышцы, задеревеневшие в тесноте, протестовали, суставы стреляли сухими щелчками. Я цеплялся трясущимися руками за скользкие, пропитанные солью ступени трапа, чувствуя, как каждый дюйм подъема дается с боем. Выбравшись на палубу, я на мгновение ослеп.

Мир был огромным. Чёрная, фосфоресцирующая вода Чёрного моря дышала под бортами судна. А прямо по курсу, там, где небо сливалось с водой, я увидел её. Тёмную, едва различимую полосу. Она была лишь на тон светлее окружающей черноты, но для меня она сияла ярче всех огней Москвы. Берег.

Хасан подошел вплотную, его кафтан хлопал на ветру. Он указал рукой на эту полосу и заговорил быстро, отрывисто.

— До Кафы полдня хода, — переводил Лукьян, ёжась от холода. — Но в порту сейчас собаки злые. Дозоры на каждом шагу, янычары досматривают каждый тюк. Я не дурак подставлять шею под топор ради двух беглых гяуров. Дальше вы сами.

— Сами? — я прищурился, оценивая расстояние. — Ты предлагаешь нам лететь?

— Плыть, — старик криво усмехнулся. — До берега не больше версты. Может, чуть меньше. Течение сейчас идет к земле, оно само вас вынесет, если барахтаться будете.

Верста. Около километра в ночной воде. Море в это время — не парное молоко, а… скорее холодный компресс, от которого сердце может встать после первого же гребка. Но выбор был невелик: либо прыгать, либо ждать, пока нас найдут в трюме и вежливо проводят на ближайшую виселицу.

— Понял тебя, эфенди, — кивнул я. — Твоя правда. Своя шкура ближе к телу.

Я развернулся к Лукьяну. Тот стоял у борта, вцепившись в фальшборт так, что кости на пальцах выпирали острыми буграми. Его лицо в лунном свете казалось белой гипсовой маской. Он смотрел вниз, на черную, маслянисто поблескивающую воду, и я видел, как его мелко бьёт озноб.

— Ну что, посадский? — я постарался, чтобы голос звучал бодро, с легкой иронией. — Час пробил. Вперёд и с песней!

— Семён… — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел чистый, дистиллированный ужас. — Там же… там же бездна. Мы там и останемся.

— Не останемся, — я отрезал это жёстко, не давая панике прорасти глубже. — Слушай меня. Мы сейчас пакуемся. Почтенный эфенди, окажи милость — дай нам воды и немного еды. Нам на берегу силы понадобятся.

Старик, на удивление, не стал жадничать. Видимо, кувшины с глазурью действительно растопили остатки его купеческой совести. Он принёс свёрток: сушёное мясо, лепёшки, большую горсть фиников. И наполнил наши два бурдюка свежей водой. А ещё дал нам напиться воды перед заплывом. Я быстро упаковал его дары в свой мешок, стянул лямки так, чтобы он не болтался за спиной, и примотал его к поясу обрывком верёвки.

Хасан вынес обрезок толстого каната. Аршина четыре, не больше.

— Вяжитесь, — буркнул он. — В темноте потеряетесь — и вам конец. Море одиноких не любит.

Я обмотал один конец вокруг своего левого запястья, затянув узел наглухо. Второй конец так же плотно зафиксировал на руке Лукьяна. Оставил провис — такой, чтобы можно было свободно грести, не задевая друг друга, но при этом чувствовать малейший рывок напарника.

Глава 15

— Всё, толмач, — я посмотрел ему прямо в глаза, положив руку на плечо. — Смерти нет, есть только берег. Ты просто греби за мной. Не думай о глубине, не думай о холоде. Думай о том, как мы по песку пойдем. Понял?

Лукьян не ответил, только крепко стиснул челюсти. Его взгляд остекленел, он превратился в механизм, готовый выполнять команду.

Мы перелезли через низкий борт. Хасан стоял рядом, его лицо не выражало ничего, кроме скучного ожидания. Он не махал нам рукой на прощание. Мы были просто неудачной сделкой, которую он поскорее хотел закрыть.

— Пошли, — шепнул я.

Мы опустились в воду. Это не было похоже на погружение — это был удар. Холодный компресс мгновенно сдавил грудную клетку, выбивая из легких весь воздух. Мышцы живота скрутило в такой болезненный спазм, что я едва не вскрикнул. Вода заполнила уши, нос, обожгла глаза солью.

Я вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Рядом