Ясырь 2 - Ник Тарасов

После полудня второго дня привычный ритм нашего существования разлетелся вдребезги. Сначала я уловил изменение в песне ветра в снастях, а потом до палубы долетел чужой голос. Это был не Хасан и не его матросы. Голос был властным, резким, привыкшим отдавать приказы, которые не обсуждаются. Наверху началась суета: топот ног, скрип блоков, глухие удары чего-то тяжелого о борт.

Моё сердце мгновенно переключилось в боевой режим. Кровь ударила в виски, выжигая остатки сонливости. Я инстинктивно прижал Лукьяна к доскам настила, накрыв его своим телом. Рука сама собой, без участия сознания, скользнула к поясу, нащупывая тряпичную рукоять ножа. Сталь была холодной и надежной. В голове закрутились варианты: сколько их? Есть ли у них огнестрел? Сможем ли мы прорваться, если люк откроют?

— Стой, не дыши… — выдохнул я прямо в ухо толмачу.

Лукьян замер, превратившись в камень. Он вытянул шею, вслушиваясь в турецкую речь, которая теперь отчетливо просачивалась сквозь палубные щели вместе с пылью. Его губы зашевелились, переводя едва слышным шепотом:

— Досмотр… сборщики пошлины на встречной галере… Проверяют грамоты у Хасана. Спрашивают, откуда идёт и что в трюме. Говорят, ищут вино мимо пошлины и каких-то беглецов из Синопа.

Я почувствовал, как мышцы спины превратились в натянутые струны. Вот оно. Неужели Мехмед успел поднять такие связи? Или это просто обычная рутина османской бюрократии? Хасан заговорил в ответ. Его голос звучал удивительно спокойно, даже слегка скучающе — так говорит человек, который за свою жизнь видел сотни таких сборщиков и знает цену каждому их слову. Он начал перечислять груз монотонным, усыпляющим тоном: масло, шерсть, сукно. Ни слова о двух «пассажирах», забитых между бочками.

Я мысленно аплодировал его актерскому мастерству. Старик не заикался, не частил, он просто играл роль бывалого торговца, которого оторвали от важных дел ради пустой формальности. Прошло десять минут, которые для нас в трюме растянулись в бесконечный час ожидания приговора. Наконец, чужие голоса стихли, раздался прощальный окрик, и наше судно снова вздрогнуло, набирая ход. Досмотрщики не полезли в трюм, удовлетворившись списком и, судя по характерному звяканью, парой-тройкой соблазнительных монет, перекочевавших в нужные карманы.

Лукьян шумно, со свистом выдохнул, и в наступившей тишине я услышал, как у него начали мелко стучать зубы. Нервное напряжение, державшее его в тисках, разрядилось запоздалым ознобом. Он весь обмяк, словно из него вытащили стержень. Я сам разжал пальцы на рукояти ножа, чувствуя, как ладонь стала мокрой от пота. Пронесло. Еще раз пронесло.

* * *

На третий день наше «уютное» убежище решило показать характер. Море, до этого относительно умеренное, начало не на шутку буянить, основательно так. Качка усилилась настолько, что бочки с оливковым маслом, до этого мирно стоявшие в своих гнездах, начали зловеще поскрипывать. Судно швыряло с волны на волну, и в один из особенно резких провалов я услышал хруст лопнувшей веревки.

Одна из бочек, сорвавшись с крепления, с глухим рокотом поехала по трюму. Это было страшно — больше сотни килограммов дерева и масла превратились в неуправляемый снаряд. Бочка ударилась о переборку, отскочила и на обратном пути буквально прижала Лукьяна к тюку с сукном. Парень даже вскрикнуть не успел, только воздух из легких вылетел с хрипом.

— Держись, мать твою! — рявкнул я, бросаясь наперерез этой дуре.

Я уперся ногами в палубный настил, а плечом — в шершавый, пахнущий дегтем бок бочки. Мышцы затрещали от колоссального напряжения, перед глазами поплыли кровавые круги. Я стопорил её всем весом, чувствуя, как дерево впивается в плечо, стараясь раздавить меня вместе с напарником.

— Вылазь! Лукьян, живо вылазь! — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Толмач, извиваясь ужом, сумел выскользнуть из-под нависшей массы. Как только он оказался в безопасности, я резко оттолкнулся и отпрыгнул в сторону. Бочка с грохотом врезалась в соседний ряд груза и затихла, заклиненная другими тюками. Я упал на спину, жадно хватая ртом спертый воздух трюма. Плечо горело так, будто к нему приложили раскаленное железо, но Лукьян был цел.

Вода в бурдюках заканчивалась пугающе быстро. К вечеру третьего дня на донышке оставалось всего несколько глотков — теплая, пахнущая кожей жидкость, которая больше дразнила, чем утоляла жажду. Лукьян переносил обезвоживание гораздо хуже меня: его губы потрескались и покрылись белой коркой, глаза запали, а движения стали совсем вялыми.

Я посмотрел на остатки воды и принял решение. Свой паек я пить не буду. В двадцать первом веке я, конечно, не был мастером выживания, но здесь, в шкуре Семёна, я научился расставлять приоритеты. Если я ослабну — это плохо, но если Лукьян впадет в беспамятство — мы оба трупы в порту Кафы.

— Пей, — я протянул ему бурдюк, когда он в очередной раз облизнул сухие губы. — Допивай всё. Мне не хочется, завтра и так берег будет.

— А ты как же, есаул? — он попытался протестовать, но в его взгляде была такая жажда, что спорить он не мог.

— Я привычный, — соврал я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — У меня в роду все верблюды были. Давай, не рассуждай, пей и попытайся поспать.

Он выпил. Жадно, до последней капли, а потом виновато отдал мне пустой мех. Ночью третьего дня я лежал без сна, прислушиваясь к каждому звуку за бортом. Ритм волн начал меняться — я это почувствовал всем телом. Море стало беспокойнее, удары в борт участились, стали короче и злее. Так бывает, когда глубина уходит, и волна начинает чувствовать близость дна. Мы были недалеко от Кафы.

Я нащупал на груди костяной амулет Беллы. Он был гладким, нагретым теплом моей кожи, и в этой темноте казался единственной реальной связью с тем миром, в который я так отчаянно стремился вернуться. Я сжал его в кулаке так крепко, что острые края кости впились в ладонь, принося отрезвляющую боль.

Впервые за всё время этого бесконечного перехода в трюме я позволил себе по-настоящему подумать о том, что будет, если мы всё-таки доберемся. Раньше я боялся этих мыслей — боялся сглазить, боялся, что надежда станет слишком тяжелой ношей. Но сейчас, когда берег был уже где-то рядом, образы хлынули неостановимым потоком.

Я видел лицо Беллы — её насмешливые глаза и гордый разворот плеч. Я чувствовал запах нашего Тихоновского острога: смесь дыма, свежего дерева, конского пота и степных трав. Я слышал скрип тяжелых ворот и громовой, ворчливый голос Бугая, перекрывающий суету двора. Эти картинки были такими яркими, такими осязаемыми, что в горле встал ком такой плотности, что стало трудно дышать.