Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Гляди, посадский, — прохрипел я, указывая подбородком на лес мачт впереди. — Жизнь кипит. А где жизнь, там и наш шанс. Просматривай мачты, Лукьян. Нам не нужны фрегаты султана, нам нужна рабочая лошадка, которая не побрезгует грязным приработком.

Мы провели в этих скалах почти сутки. Тело затекло, старые раны ныли, требуя покоя, но мозг работал как отлаженный часовой механизм. Я методично фиксировал каждое движение в порту. Вот разгружается фелюга с солью, вот грузят зерно на пузатое прибрежное судно. Каждый корабль — это потенциальная возможность, но и потенциальная ловушка.

Нужно было как-то затеряться в толпе. Наша рваная одежда, пропитанная горной грязью и потом, светилась как маяк. Как и наши морды, слишком приметные. Удача улыбнулась нам в образе сушившихся на задворках крайнего дома тряпиц. Пока хозяева ужинали, мы, словно тени, скользнули к забору. Две широкие, вылинявшие на солнце ткани — этого хватило, чтобы соорудить подобие накидок и намотать на головы и верхнюю часть туловища. Лица, обветренные и заросшие щетиной, скрылись в складках. Теперь мы походили на парочку бездомных бродяг, каких в любом порту сотни.

— Семён, гляди, — Лукьян подполз ближе, его голос дрожал от возбуждения. — Вон там, у причала, рыбаки сети тянут. Я пойду, послушаю. Может, чего и выужу.

Я отпустил его с коротким кивком, а сам остался наблюдать. Лукьян вернулся через час, его глаза лихорадочно блестели. Он рассказал, что рыбаки костерят греков из квартала у восточной стены за высокие цены на просмолку сетей, а ещё упоминают портовые склады — там сейчас самое движение.

Я снова перевёл взгляд на гавань. Среди множества судов мой взгляд зацепился за три крупных торговых корабля. У них были широкие, надежные корпуса — типичные каботажники, которые не лезут в открытое море, а жмутся к берегу, курсируя между Синопом, Трабзоном и Кафой. Кафа — это Крым. Крым — это почти дом.

— Пора, Лукьян, — я поднялся, чувствуя, как в коленях сухо хрустнуло. — Солнце садится, самое время для призраков.

Мы спускались к портовым предместьям по узкой рыбацкой тропе, петляющей по самому краю обрыва. Городские ворота Синопа с их хмурыми стражниками и проверкой подорожных остались в стороне. Здесь, среди запаха гниющей рыбы и старой смолы, власти было меньше, а нужды — больше.

— Семён, а почему не к грекам? — Лукьян недоуменно повел плечом. — Свои ведь, христиане. Договориться проще будет.

Я остановился и посмотрел на него так, словно он предложил мне прыгнуть с той самой скалы.

— Свои, говоришь? Хмм… Да я так поразмышлял получше… Греки-контрабандисты — это прежде всего купцы, Лукьян. Мехмед не просто так держит виноградники, он продает вино через Синоп. У этих ребят связи везде. Если мы сунемся к ним, они первым делом прикинут, сколько Мехмед отвалит за возвращение двух ценных мастеров. И поверь, эта сумма будет больше, чем всё, что мы можем предложить. А предложить мы можем лишь глиняную посуду.

Я сплюнул в воду, глядя на темнеющее море.

— Я всё же склоняюсь в мысли, что нам нужен турок. Мелкий невзрачный купец, который считает каждую монету. Для него страх перед законом — это лишь переменная в уравнении выгоды. Если звон или блеск нашего товара перекроет риск получить по шее от портового надсмотрщика, он закроет глаза на всё. Даже на то, что у него на борту две такие ясырские рожи.

Мы бродили по задворкам портового караван-сарая, стараясь не привлекать внимания. Именно там мы наткнулись на него. Пожилой турок по имени Хасан — имя я услышал, когда он прикрикнул на грузчика, а тот ответил — возился у небольшого судна. Он не выглядел богатым: кафтан потертый, усы пожелтели от табака, а в движениях сквозила усталость человека, который всю жизнь гребет против течения. Он грузил бочки — судя по характерному запаху и меткам, с оливковым маслом — и тюки, по виду похожие на сукно. И, судя по всему, собирался в Кафу — этот маршрут он бормотал себе под нос, сверяясь с какими-то засаленными записями.

Я внимательно осмотрел его судно. Одномачтовый каботажник, шагов двадцать в длину. Крепкий, с невысокими бортами и на диво просторным трюмом. Идеальная посудина. В такой легко спрятать пару человек среди тюков с шерстью, и никто не заметит, если не будет переворачивать всё вверх дном.

— Послушай меня, — я схватил Лукьяна за плечо, встряхивая его. — Сейчас выходишь ты. Начинаешь издалека. Покажи ему керамику сразу, пусть блеск глазури ослепит его жадность. Никакого нытья, никакого отчаяния в голосе. Мы — почтенные мастера, у которых возникли… временные трудности с грамотами. Нам нужно в Кафу. Говори уверенно, как будто у тебя в кармане ключи от всех сокровищ султана.

Я развернул мешки, проверил целостность наших глиняных сокровищ. Даже в «кривом» свете масляных ламп, которые начали зажигать на причалах, наша работа выглядела божественно. Глазурь ловила огоньки, переливаясь глубоким винным цветом.

— Это наш единственный козырь, — я провел пальцем по гладкому боку кувшина. — Будем торговаться до последнего вздоха. Если он поймет, что нам некуда деваться, он сдерёт с нас три шкуры и сдаст страже для верности.

Лукьян облизнул пересохшие губы. Я заметил, как в его глазах, ещё недавно полных страха, зажегся огонек рассудочной твердости. «Горны и печи» Мехмеда не только обжигали глину, они закалили и этого человека.

Я проверил нож за поясом. Тряпичная рукоять привычно легла в ладонь. Я не собирался пускать его в ход, но в таком месте, как порт Синопа, лучше чувствовать сталь под рукой. Доверие — это хорошо, но острый клинок как-то надежнее.

Мы дождались, пока грузчики закончили работу и, получив свои монеты, ушли в сторону ближайшей харчевни. Хасан остался один. Он устало присел на ящик у причала возле своего судна, вытирая лоб широким рукавом.

— Давай, посадский. Твой выход, — шепнул я.

Лукьян глубоко вдохнул, расправил плечи и шагнул из густой тени прямо в круг света от фонаря. Он поднял обе ладони вверх, показывая, что в руках у него ничего нет. Его голос, когда он заговорил, прозвучал на удивление твердо и почтительно.

Я стоял в двух шагах позади, в тени, прижимая к груди приготовленный демонстрационный кувшин, завернутый в холстину. Сердце бухало где-то в горле, но я заставил себя замереть. Сейчас начнется главная торговля в моей жизни. И на кону не звонкая монета, а право снова увидеть Дон.

Хасан медленно