Ясырь 2 - Ник Тарасов

Хасан выразительно поцокал языком, оценивая выросшую перед ним батарею сокровищ. Он покачал головой из стороны в сторону, театрально вздыхая и закатывая глаза к небу. Начался классический, изнуряющий восточный торг. Купец принялся сбивать цену нашей жизни, приводя десятки аргументов о свирепости стражи, дороговизне места в трюме и непогоде на море. Он откровенно давил, требуя вывернуть карманы подчистую, забрать скрытые резервы, если такие имеются, и то и дело грозил просто крикнуть патрульным, которые быстро решат судьбу двух оборванцев. Напряжение спрессовалось до звона в ушах.

Я посмотрел на Лукьяна. Мой взгляд был лишен всяких эмоций, превратившись в два куска битого льда.

— Переведи ему слово в слово, посадский, — произнёс я негромким, пугающе спокойным тоном. — Скажи этому почтенному господину: если он сейчас кликнет стражу, мы не станем убегать. Но прежде чем нас закуют в колодки, мы успеем во всех подробностях, очень громко и прилюдно рассказать старшему стражи, кто именно только что алчно и с жаром торговался с беглыми невольниками посреди ночи на причале. Уверен, ага в порту вряд ли расценит его предприимчивость как верную службу султану.

Перевод Лукьяна прозвучал хлесткой пощечиной. Хасан всем телом вздрогнул. Его рука рефлекторно, почти судорожно снова дернулась к поясу, нащупывая нож. Старик рассчитывал запугать двух грязных бродяг, но внезапно сам оказался на мушке шантажа. Он вскинул голову, его глаза встретились с моими. Я стоял ровно, не мигая, не отводя взгляда и не выказывая ни капли испуга. В эти секунды купец понял, что перед ним стоит человек, которому абсолютно нечего терять, и угроза поднять шум была совершенно реальной, холодной и просчитанной.

После этого перелома торг закрутился по новой орбите. Еще добрых десять минут взаимного давления, словесного перетягивания каната и уступок по миллиметру. Хасан потел, сыпал проклятиями, заламывал руки, но в итоге уперся в непреклонную калькуляцию. Одиннадцать предметов. Он соглашался спрятать нас в трюме среди тюков с шерстью, если заберет четыре кувшина и семь плошек.

Я не собирался отдавать свой последний козырь, припрятанный на самом дне. Впившись в торговца цепким взглядом, я сухо и категорично отрубил часть сделки. В обмен на проезд мы передаем ему все четыре кувшина и ровно шесть плошек. Ёпта! Десять предметов. Ни черепком больше. Хасан понял, что дальше давить бессмысленно, и если он продолжит упорствовать, сделка сорвется, а роскошный товар уйдет к другому капитану.

Купец шумно выдохнул, демонстрируя крайнюю степень разорения и обиды. Он отрывисто кивнул и приложил ладонь к груди — знак согласия. Сделка была скреплена. Хасан быстро, озираясь по сторонам, проинструктировал нас сдавленным шепотом. Судно отходит послезавтра, с первыми лучами солнца. Мы обязаны явиться сюда в самую глухую темноту, до рассвета, и главное — не притащить за собой на хвосте портовых ищеек или стражу.

Мы медленно, пятясь спиной и не сводя глаз с нового компаньона, отступили в спасительный мрак. Когда мы окончательно скрылись среди нагромождения прибрежных скал, я привалился плечом к камню и закрыл глаза. Между лопаток вдруг прорвалась холодная, липкая испарина. Нервное напряжение отступало, оставляя после себя пустоту и дрожь. Мы только что отдали практически всё своё состояние, выстраданное кровью и мозолями, за жалкое обещание человека, имени которого толком не знали. Оставалось только неистово надеяться, что этот портовый волк знает цену мужскому слову и не продаст нас за пару лишних монет портовой страже на рассвете.

* * *

Двое суток в прибрежных скалах превратились в липкую, тягучую пытку, вымоченную в морской соли и паранойе. Время здесь утратило свои привычные рамки, дробясь не на часы и минуты, а на смену караула у портовой сторожки и периоды отливов. Мы с Лукьяном превратились в двух крабов, забившихся в самую глубокую расщелину. Один спал тревожным, чутким сном, вздрагивая от каждого крика чайки, пока второй, вжавшись в холодный гранит, буравил взглядом тропинку, ведущую из города, и мутный горизонт.

Я пытался использовать это вынужденное безделье с максимальной пользой. Мои многострадальные ступни, истерзанные горным переходом и ледяным ручьем, представляли собой жалкое зрелище. Я сидел на камне, свесив ноги в мелкую заводь, и морщился, пока соленая вода беспощадно вгрызалась в каждый порез, в каждую сбитую мозоль. Боль была такой, что хотелось выть, но я терпел, зная, что это единственный доступный мне антисептик. Этот метод был варварским, но он работал. После солевых ванн я выползал на берег и, вспоминая уроки грека Никоса, растирал между ладонями листья какого-то местного колючего кустарника, пока они не превращались в зеленую кашицу. Эту вонючую, жгучую мазь я втирал в раны, стиснув зубы до скрипа. Альтернативой было нагноение, а в этом веке это означало медленную и мучительную смерть от гангрены.

На рассвете третьего дня, когда небо над морем только начало светлеть, окрашиваясь в цвет разбавленного молока, мы выдвинулись. Сумерки были нашим единственным союзником. Мы двигались вдоль кромки воды, прячась за нагромождениями валунов, и подобрались к причалу, когда порт еще дремал, укутанный влажным туманом. Хасан, к моему несказанному облегчению, оказался человеком слова. Он стоял у борта своего судна, нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая тревожные взгляды на темные окна портовой будки. Старик не проронил ни слова, лишь молча указал на зияющий в палубе черный квадрат открытого люка и сделал нетерпеливый жест рукой, который красноречивее любых слов говорил: «Живо, пока тут тихо!».

Я спустился первым. В нос тут же ударил плотный, спертый коктейль запахов, от которого заслезились глаза. Сырое, непросохшее дерево шпангоутов, терпкий дух овечьей шерсти, едкий аромат оливкового масла и каких-то пряностей, а сквозь все это пробивался кислый, застоявшийся запах обильной сырости, скопившейся на самом дне.

Пространство между плотно уложенными тюками и пузатыми бочками оставляло нам щель шириной едва ли в два моих плеча. На дощатом настиле, который здесь заменял палеты из моего прошлого будущего, можно было лечь, но вытянуться во весь рост не получалось — приходилось поджимать ноги, упираясь коленями в шершавые бока тюков. Лукьян спрыгнул следом, приземлившись с глухим стуком. Сверху тут же опустились два кожаных бурдюка с водой и небольшой узелок с… эмм… сухарями, вяленым мясом и горстью сухофруктов.

— На три дня хватит, если не обожрётесь, — буркнул сверху голос Хасана, и я мысленно усмехнулся. Прототип великолепного сервиса на борту «Турецких Авиалиний» в действии.

Крышка люка захлопнулась с гулким, финальным стуком, отрезая нас от мира. Наступила кромешная,