Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Пей, Лукьян, наслаждайся, — говорил я, чувствуя, как внутри всё расправляется. — Вода нынче добрая. Считай, умылись — и уже люди.

В пойменных зарослях этой речушки обнаружилось настоящее сокровище — дикий лук и щавель. Лук был злым, жгучим, его перья резали язык, а щавель сводил челюсти своей ядреной кислотой, но для нас это был пир, достойный царского стола. После двух недель на одних сусликах и безвкусных лепешках, эта зелень казалась верхом гастрономического изыска. Мы ели её охапками, чувствуя, как витамины — слово, которое Семён еще помнил, а Лукьян и не знал — начинают свою работу.

— Кисло, есаул… — морщился Лукьян, но продолжал набивать рот щавелем. — Аж за ушами трещит.

— Ешь, дурилка, это сила твоя, — хмыкал я, откусывая жгучую головку лука. — Нам нужны крепкие ноги и верный глаз.

Мы набрали полные пазухи этой зелени, чтобы жевать на ходу. Ощущение того, что степь начала нас кормить не только мясом, но и травой, придавало сил. Дикий лук разгонял кровь, щавель прочищал голову. Мир вокруг перестал быть враждебным, он стал… съедобным. И это было самое важное изменение в нашем восприятии этой бесконечной равнины.

Днём мы забились в самый густой камыш, где даже солнце с трудом пробивалось сквозь плотные стебли. Сидели в тени, слушая, как над головой шумит ветер и перекликаются болотные птицы. Хмм… вспомнился какой-то ролик про болотную выпь на YouTube… Говорили, что к ней крайне нежелательно подходить и тем более трогать: птица крупная, может быть агрессивной и способна выбить глаз своим тонким клювом…

Ассоциация…

Я мысленно проложил дальнейший маршрут по памяти.

— Слушай, посадский, — начал я шепотом, чтобы не тревожить тишину. — По моим прикидкам, мы сейчас где-то в междуречье Днепра и Дона. Считай, половина пути за спиной.

Лукьян посмотрел на меня с каким-то странным выражением лица. Он привалился к сухим стеблям камыша, и его взгляд блуждал где-то высоко в небе.

— Половина… — повторил он тихо. — А кажется, что мы уже вечность идем. Семён, ты когда-нибудь видел такую огромную пустоту? Она ведь не кончается. Здесь же спрятаться негде, кроме этого камыша. Как люди тут живут и с ума не сходят?

Я видел, что степь пугает его. Он был человеком лесов и пашен, ему нужны были границы, заборы, стены. Для него эта бесконечность была враждебной пустотой, которая может проглотить и не заметить. Он чувствовал себя голым под этим огромным небом, и это чувство незащищенности подтачивало его сильнее, чем голод.

— Пустота, говоришь? — я усмехнулся, сорвав травинку и зажав её в зубах. — Это для тебя она пустота, Лукьян. А для меня это — дом. Это моя территория, здесь мои люди ходят, здесь кровь казачья в землю впиталась. Ты принюхайся — полынью пахнет, чабрецом. Это же запах воли, а не турецких кипарисов и приторных благовоний. Здесь дышится иначе. Тут ты сам себе хозяин, и за горизонтом всегда есть надежда.

Я замолчал, вдыхая этот горький, родной аромат. Я чувствовал степь как продолжение собственного тела. Для меня это не была пустота. Это был холст, на котором мы писали свою судьбу, и каждый вершок этой земли был понятен и принят.

— Привыкай, — добавил я, похлопав его по плечу. — Скоро этот запах тебе роднее хлеба станет. Потому что это запах дома.

К концу третьей недели степь начала подавать другие знаки. Природа уступила место истории. Мы наткнулись на первое старое кострище — черное пятно на земле, обложенное обветренными камнями. Рядом валялись обглоданные кости какого-то крупного животного и глубокие, уже подсохшие следы копыт. Я опустился на колено, детально изучая отпечатки.

— Конные, — констатировал я, чувствуя, как внутри всё сжимается в привычный боевой комок. — Пятеро… может, семеро. Прошли здесь дня три назад. Шли рысью, не таились.

В воздухе сразу запахло опасностью. Степь перестала быть просто природным ландшафтом, она стала полем боя. Удвоив осторожность, я заставил Лукьяна идти еще тише, выбирая ложбины и овраги так, чтобы никогда не показываться на гребнях холмов. Каждое дерево, каждый куст теперь проверялись взглядом по несколько минут, прежде чем мы делали шаг. Ощущение того, что за нами могут наблюдать из этого колышущегося моря ковыля, стало почти физическим.

— Тише, Лукьян, — шипел я, когда он случайно задевал камнем о камень. — Теперь мы «под колпаком». Тут за каждый чих можно голову потерять.

Я объяснял Лукьяну, что теперь мы вошли в самое опасное место — «серую зону». Здесь рыщут татарские разъезды, высматривая добычу, здесь же ходят наши казачьи дозоры, охраняя границы. И проблема была в том, что в этой степи любой встречный — и чужой, и свой — сначала выстрелит или рубанет, а потом будет спрашивать, кто ты такой.

— Пойми, посадский, — я заглянул ему прямо в глаза, стараясь передать всю серьёзность ситуации. — Для татарина мы — беглый ясырь, живые деньги, которые можно вернуть в Крым. Для казака, если он нас, грязных, заросших, в таких лохмотьях увидит, мы — подозрительные бродяги, а то и шпионы. В степи друзей нет до тех пор, пока ты не докажешь, что ты свой. А доказывать это под прицелом пищали — удовольствие ниже среднего.

Мы стали тенями. Мы научились замирать при малейшем шорохе, сливаясь с землей так, что даже птицы не замечали нашего присутствия. Степь стала для нас огромным, напряженным ухом, и мы старались в него не кричать. Теперь каждый рассвет был победой, а каждая ночь — испытанием на прочность нервов.

— Мы почти у цели, Лукьян, — шепнул я, глядя на север, где звезды светили особенно ярко. — Главное сейчас — не подставиться под случайную саблю. Идем тихо. Дышим вполсилы. Слышишь?

Лукьян молча кивнул. Он крепко сжал в руке свой посох. Мы были готовы к последнему броску. Ммм… мы уже почти чувствовали запах дыма родных куреней. Но до них еще нужно было дойти живыми.

* * *

Начало четвёртой недели нашего марафона по Дикому Полю выдалось пакостным. Предрассветный туман полз по низинам, как серое ватное одеяло, пропитанное сыростью и запахом гниющей травы. Мы с Лукьяном едва переставляли ноги, превратившись в двух призраков, бредущих в сторону едва светлеющего горизонта. Моё тело ныло, каждый сустав заявлял о своём существовании тупой, изматывающей болью, а желудок, кажется, уже окончательно переварил сам себя под сусличьим соусом.

Мы искали убежище, чтобы переждать день. Рассвет для нас