Ясырь 2 - Ник Тарасов

Тишина обрушилась на балку так внезапно, что заложило уши. Только лошади, фыркая и переступая ногами, нарушали покой этого места.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Руки дрожали мелкой, противной дрожью — напряжение отпускало, оставляя после себя пустоту. Три тела лежали в полыни, которая теперь пахла не только горечью… бытия, но и железом.

Лукьян стоял неподалеку, все еще вцепившись в поводья коня, белый как полотно. Его глаза были расширены, он смотрел на свои руки, на лошадей, на меня, и в его взгляде читалось полное, абсолютное недоверие к тому, что он всё ещё дышит.

— Живой? — хрипло спросил я, нервно усмехаясь и вытирая наспех нож об одежду убитого.

Он не ответил, только мелко закивал, не выпуская поводьев. Я обвел взглядом балку: три тела, четыре лошади — три под седлом и одна груженая. Это был не просто успех, это был джекпот. Мы больше не в жепе.

Расклад сил в Диком Поле для нас только что изменился полностью. Из загнанных крыс мы превратились в волков.

— Ну что, посадский… — я подошёл к нему и с силой хлопнул по плечу, заставляя его прийти в себя. — Считай, у коней теперь новые хозяева. Теперь мы кавалерия, ёпта!

Лукьян наконец выдохнул, и из его горла вырвался странный звук — то ли смех, то ли рыдание. А я уже смотрел на лошадей, прикидывая путь. Степь была всё такой же огромной и опасной, но теперь у нас было на чем её покорить.

Глава 18

Я заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в рукоять ножа так, что ладонь начало сводить судорогой. Я посмотрел на три бесформенные кучи тряпья, которые еще несколько минут назад были опасными хищниками, и почувствовал, как внутри оседает пыль после короткой и яростной схватки.

Один из татар лежал на боку, уткнувшись лицом в сухую землю. Я подошел к нему, стараясь не наступать в темную лужу, быстро впитывающуюся в серую пыль. Нужно было действовать быстро, пока тело ещё держалось на нервном напряжении, не давая навалиться усталости. Первым делом — оружие. Я перевернул тело, стараясь не вглядываться в остекленевший, застывший в недоумении взгляд. Под халатом обнаружился колчан, туго набитый стрелами с узкими костяными наконечниками, и лук из рога и дерева, обтянутый тонкой кожей. Я проверил тетиву — цела. Второй лук я подобрал у того, что свалился с коня. Третий — у того, чью жизнь я оборвал первым. Три лука, три полных колчана. Теперь мы не просто бродяги, теперь мы можем жалить издалека.

— Семён… — раздался за спиной слабый, надтреснутый голос.

Я обернулся. Лукьян сидел на земле, обхватив колени руками, и его колотило так, что зубы выбивали дробь, слышную даже сквозь шум ветра. Он смотрел на свои руки, которыми только что держал поводья лошади, и, кажется, не понимал, как он всё ещё жив. Лицо его, серое от пыли и страха, казалось маской, слепленной из глины.

— Сиди, посадский, дыши глубже, — я бросил к его ногам отобранный у татарина пояс с саблей в простых кожаных ножнах. — Переваривай пока. Нас тут никто не торопит, но и задерживаться не стоит. Считай, что ты сегодня второй раз родился, только в этот раз — с саблей в зубах.

Я продолжил обыск. В руках у меня оказалась вторая сабля — легкая, с изящным изгибом полосы и хорошо сбалансированным эфесом. Я взмахнул ею, рассекая воздух. Клинок отозвался чистым, едва слышным пением. Добрая работа, не то что мой самодельный нож. Эту я оставлю себе. Еще нашлись ножи, длинные, остро заточенные засапожники, и несколько кожаных мешочков, притороченных к поясам. Внутри — курт, эти сухие, соленые шарики кисломолочного сыра, и жесткие, как подошва, полоски вяленой конины. Запах этой нехитрой снеди заставил мой желудок сжаться в голодном спазме.

Наткнулся на кожаные фляги. Встряхнул одну — внутри глухо плеснуло. Откупорил пробку, и в нос ударил резкий, кислый запах кумыса. Я на мгновение замер, чувствуя, как жажда жжет гортань, но тут же опомнился. Кто их знает, сколько они из этих фляг лакали и какими болезнями их прадеды в юртах болели. Жизнь в двадцать первом веке приучила меня к брезгливости, которую не вытравили даже галеры.

Я методично перевернул каждую флягу, выливая белесую жидкость прямо в полынь. Кумыс впитывался в землю, оставляя на стеблях кислые потеки.

— Пустые нужнее будут, — пробормотал я сам себе. — Промоем у первого же ручья, наполним чистой водой. Своя слюна всяко слаще чужого пойла.

Лошади — три верховых и одна заводная — всё ещё нервничали. Рыжий мерин, самый крупный из четверых, перебирал ногами, косясь на меня тёмным, влажным глазом. Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к нему.

— Ну-ну, тише, родной, — я заговорил спокойным, низким голосом, протягивая руку к поводьям. — Свои теперь. Хозяин твой ушёл, а нам с тобой еще долго скакать.

Мерин всхрапнул, но голову не отстранил. Я почувствовал ладонью тепло его шеи, твердые мышцы под короткой шерстью. Лошади чувствуют, когда рука уверена. Если ты не боишься, и они успокаиваются. Я перехватил поводья остальных коней. Степные лошадки — коротконогие, лохматые, с крепкими копытами. На таких не на парад ехать, а по степи сутками пыль глотать. Именно то, что доктор прописал для нашего спринта к Дону.

Я быстро проверил снаряжение. Сёдла легкие, деревянные каркасы обтянуты кожей, высокие луки позволяют крепко сидеть даже в пылу схватки. Поправил подпругу у рыжего, проверил, не забились ли камни в копыта. Всё было исправно. У этих воинов лошади были в большем порядке, чем они сами.

Я подошёл к одному из убитых, на котором была надета овчинная безрукавка. Снял её, стараясь не запачкаться. Вещь воняла прогорклым жиром, старым овчинным потом и дымом костров так, что у нормального человека случился бы обморок. Но в степи на рассвете ветер прошивает даже кости, а эта вонючая шкура была отличной защитой. Я натянул её на себя. Плечи сразу ощутили приятную тяжесть и тепло.

Лукьяну я швырнул такую же, снятую с другого. Ещё мы отрезали куски ткани от их нательных рубах, приспособили их под портянки и стянули с них сапоги. У двоих они оказались нам впору. Я решил не переодеваться в татарскую одежду полностью: всё-таки нам идти на свои земли, и дозорные могли по ошибке пустить в