Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я въезжал в ворота шагом, чувствуя, как рыжий мерин нервно прядает ушами под напором этой человеческой лавины. Первое, что ударило по моим чувствам — это звуки. Сначала чей-то одинокий, испуганный возглас, потом еще один, более уверенный, а следом — нестройный, гудящий вал голосов. Он нарастал, как шум прибоя во время шторма, заполняя всё пространство двора. Кто-то, не сдержавшись, с силой хлопнул моего коня по крупу — жест приветствия, от которого мерин испуганно дернулся, но я лишь крепче сжал поводья.

Лица мелькали передо мной пестрой чередой — знакомые, полузабытые и совсем новые, которых я не знал. Небритые подбородки, загорелые до черноты лбы, раскрытые в изумлении рты. Каждый второй пытался пробиться поближе, коснуться моего стремени или колена, словно проверяя — из плоти ли я или это морок, сотканный из степного марева и пыли.

— Не может этого быть… — донеслось откуда-то слева, из-под густых, седых бровей старого казака. — Мы ж с ним ещё по весне… попрощались…

— Гляди, мужики! Он что, с небес сошел? Святой… — крикнул кто-то другой, крестясь и не сводя с меня потрясенных глаз.

Я нашел в себе силы спешиться. Как только подошвы моих сапог коснулись земли, по телу прошла странная судорога. Почва под ногами казалась пугающе мягкой, податливой — это была своя земля, утрамбованная сотнями подошв, копыт, пропитанная конским навозом, стружками древесины от работы Ермака и дымом. От этого простого, почти банального запаха дома у меня внезапно перехватило горло. В груди стало тесно, сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица в клетке. Я стоял, пошатываясь от усталости и избытка чувств, и понимал: я не просто дошел домой. Я вернулся к своей прежней счастливой жизни.

Из гущи толпы, расталкивая людей мощными плечами, вынырнул Захар. Я замер, глядя на него. Мой «первый киборг» за это время, кажется, стал ещё шире в плечах, а его лицо застыло в маске такого потрясенного неверия, что мне на секунду стало страшно за его рассудок. Он смотрел на меня так, будто я был мертвецом, решившим заглянуть на огонёк после долгой разлуки.

Я перевёл взгляд на его правую руку. Протез, тот самый стальной крюк, который выковывал Ерофей по моим наброскам, поймал лучи заходящего солнца. Металл вспыхнул ослепительным, золотистым блеском, словно оружие древнего бога. Захар сделал три нерешительных шага, спотыкаясь на ровном месте. Его лицо пошло багровыми пятнами, а губы беззвучно шевелились, безуспешно пытаясь оформить хоть какое-то слово.

Он схватил меня за плечи обеими руками — своей огромной, заскорузлой пятерней и холодным стальным захватом протеза. Сжал так, что кости в моих суставах жалобно хрустнули под этим нечеловеческим напором. Притянул к себе, сминая мою татарскую безрукавку, и уткнулся лбом в мое плечо. Я почувствовал, как его мощное тело содрогается от внутренней вибрации.

— Это невозможно… Как?.. Живой, чертяка… живой… — захрипел Захар мне прямо в ухо.

Его голос, обычно напоминавший рык проснувшегося медведя, сорвался на высокий, дрожащий фальцет. Этот звук совершенно не вязался с его образом несокрушимого железного воина, и от этого диссонанса мне самому стало не по себе. Я обнял его в ответ, вцепившись пальцами в пахнущий дымом, потом и старым сукном жесткий зипун. Моя ладонь ощутила, как ходит ходуном его грудная клетка — сотник плакал, не таясь, и горячие слёзы пропитывали ткань на моем плече. Я стоял, оглушенный этим проявлением эмоций от такого сурового человека, и понимал — меня здесь действительно похоронили. И воскрешение мое было для них сродни чуду.

Сквозь гомон толпы, словно ледокол через паковые льды, пробился Остап. Угрюмый есаул, чей кривой рубец через всю щеку в закатном свете казался еще более зловещим, выглядел как скала среди бушующего моря. Он всегда был скуп на эмоции, и сейчас его лицо оставалось почти неподвижным, но я видел, как ходят желваки на его челюстях. Его взгляд — тяжелый, пристальный — впился в мое лицо, словно пытаясь выжечь все сомнения.

Остап остановился передо мной, не обращая внимания на рыдающего Захара. Я заметил, как его подбородок едва заметно дернулся, а губы под густыми усами мелко задрожали. Он не стал бросаться на шею, не стал кричать. Он просто протянул руку и молча, сокрушительно крепко сжал мою ладонь. Пальцы его были жесткими, как корень старого дуба, а рукопожатие несло в себе такую мужскую, скупую поддержку, что мне на мгновение захотелось обнять и его.

— Здорово дневали, есаул, — произнес Остап глухо.

В этих трех словах, сказанных надтреснутым голосом, было зашифровано столько смыслов, сколько не уместилось бы в целой летописи. Здесь было и признание моих заслуг, и облегчение, и глубокое уважение. Я ответил ему таким же крепким пожатием, чувствуя, как между нами снова восстанавливается та невидимая связь, которая объединяет людей, прошедших через кровь и сталь. Я знал, что есаул не должен демонстрировать слабость перед строем, и Остап это знал лучше всех, но его дрожащий подбородок выдавал его с головой.

Народ вдруг притих, расступаясь, словно перед знатной персоной. Из толпы вышел атаман Максим Трофимович. Крепкий, коренастый, с серебром проседи, густо припорошившим его бороду, он шел неторопливо, уверенно расталкивая казаков плечом. Его взгляд, пронзительный и оценивающий, скользнул по моей фигуре — от пыльной меховой шапки до разбитых сапог, замер на татарской безрукавке и снова вернулся к моим глазам.

Атаман остановился в двух шагах, заложив большие пальцы за широкий пояс. Тишина во дворе стала такой абсолютной, что было слышно, как на конюшне фыркает лошадь.

— Ну, казак… — протянул атаман, и в его голосе слышалась смесь иронии и искреннего потрясения. — Мы тебя ещё по весне отпели. Свечку за упокой поставили, добро твоё… хм… Белла бережёт, в память о тебе. Думали, тебя там, в лесу, где вы с Бугаем разошлись, растерзали. Сразу выдвинулись на подмогу, как только Бугай дошёл до острога. Но не нашли ни косточки твоей — только тела твоих боевых товарищей, уже обглоданные зверьём и частично разорванные. А ты — нате вам: из степи на коне въезжаешь, смуглый, как турок, обросший, как леший, и тощий, как посох деда Никифора.

Он сделал паузу, внимательно вглядываясь в мои впалые щеки.

— Объясняйся, Семён. Где пропадал? Как из небытия вынырнул? И что это за оборванец с тобой за спиной прячется? — он кивнул шутливо на притихшего Лукьяна, который жался к моему коню.

Я