Ясырь 2 - Ник Тарасов

открыл рот, чтобы начать свой долгий рассказ о галерах, виноградниках и ночных заплывах в Черном море, но слова застряли в гортани. Мир вокруг меня внезапно перестал существовать. Звуки голосов, топот копыт, ворчание атамана — всё это отошло на десятый план, превратилось в невнятный фоновый шум. Потому что за спиной Максима Трофимовича, расталкивая плечами здоровых, бородатых мужиков, появилась она.

Белла.

Она была всё той же — невысокой, утончённой, с растрёпанными чёрными волосами, которые сейчас вороньим крылом разметались по плечам. Но её лицо… Я никогда не видел его таким. Оно было мокрым от слёз, искажённым какой-то нечеловеческой мукой и надеждой одновременно. Её огромные тёмные глаза были распахнуты так широко, что казались двумя бездонными озёрами, в которых отражалось всё моё долгое, изматывающее путешествие. Слёзы текли по её щекам двумя непрерывными, блестящими ручьями, прокладывая дорожки в пыли на её лице.

Она бежала ко мне, нет, она буквально летела, не видя ничего и никого вокруг. Она расталкивала казаков с такой яростью и силой, словно они были не вооруженными воинами, а тонкими камышинками на ветру. Толпа расступилась перед её напором, подчиняясь этой дикой, первобытной энергии.

Глава 20

Белла врезалась в меня с разбегу, всей тяжестью своего тела. Я едва не опрокинулся назад, пошатнувшись от силы этого удара. Она обхватила мою шею руками так крепко, словно пыталась прирасти ко мне, боясь, что я снова исчезну, растворюсь в воздухе, как галлюцинация. Уткнулась лицом в мою впалую грудь, в эту грязную, пахнущую конским потом татарскую шкуру, и звук, который вырвался из её горла, заставил меня содрогнуться.

Это не был плач. Это не был крик радости. Это был какой-то совсем первобытный, утробный вой облегчения — звук, который издает раненая волчица, нашедшая своего потерянного щенка. В этом вое была вся её боль последних долгих месяцев, всё отчаяние бессонных ночей и вся та… вся та… вера, которую она хранила вопреки всему. У меня подкосились и без того изможденные ноги. Я обхватил её руками, чувствуя, как она мелко дрожит в моих объятиях, и просто закрыл глаза, вдыхая запах её волос — запах, который я помнил всё это время в плену…

* * *

Я обнял её обеими руками, и в это мгновение мир вокруг просто перестал существовать. Исчез пыльный двор острога, смолк нестройный гул казачьих голосов, растворились все местные запахи… Есть только она. Я зарылся лицом в её чёрные волосы, и в нос ударил родной, до боли знакомый аромат — смесь диких степных трав, горьковатого дыма и чего-то неуловимо женского, тёплого. Кажется, я не дышал по-настоящему все эти месяцы, пока был там, за морем. Лёгкие, привыкшие к гнилой вони трюма и солоноватой пыли Анатолии, жадно впитывали этот запах, словно чистый кислород.

Мои пальцы, огрубевшие от глины и мозолистые от поводьев, нашли её лопатки, и я прижал Беллу к себе так сильно, что услышал, как прерывалось её дыхание. Мне плевать, что на мне грязная, вонючая татарская безрукавка, что я сам сейчас был похож на лешего, вылезшего из болота. Всё это — шелуха. Главное, что её сердце колотилось о мои рёбра, быстро и отчаянно, как пойманная птица. В этот момент я кожей чувствовал, что круг замкнулся. Одиссея закончилась.

Внезапно она отстранилась, но только для того, чтобы начать бить меня кулаками по груди. Удары её маленьких кулачков пришлись по плечам, по ключицам, по натруженным мышцам. Она колотила меня изо всех сил, вкладывая в эти толчки всю свою ярость, накопленную за месяцы безнадёжного ожидания.

— Ты… ты… скотина! — выкрикивала она сквозь рыдания, и каждое слово давалось ей с трудом, захлёбываясь в слезах. — Я же… я же думала… я всё это время думала, что всё, Семён! Что ты там сгинул, в этом проклятом лесу! Похоронила тебя, слышишь? Похоронила! Хотя… и верила, надеялась на чудо… Камешки раскладывала…

Я не защищался. Я стоял, опустив руки, и принимал эти удары как высшую награду, как заслуженную епитимью. Пусть бьёт. Каждое попадание её кулака — это доказательство того, что я жив, что я здесь, что всё это не галлюцинация измученного жаждой и голодом мозга. Я только крепче перехватил её за талию, чувствуя, как её хрупкое тело содрогается от беззвучных, рвущих душу рыданий. Её голова бессильно упала мне на плечо, и я ощутил, как горячая влага её слёз моментально пропитала мою и без того мокрую одежду.

Казаки вокруг нас внезапно затихли. Эти суровые мужики, привыкшие к крови, смерти и грубым шуткам, сейчас вели себя на удивление деликатно. Кто-то нарочито громко хмыкнул в густую бороду и отвернулся к конюшням, делая вид, что крайне заинтересован состоянием лошадиных зубов. Кто-то прятал понимающую улыбку, поправляя папаху. Остап, наш угрюмый есаул с вечно свинцовым взглядом, вообще отошёл на три шага в сторону. Он задрал голову вверх, сосредоточенно изучая вялые сумеречные облака, будто там, в небесной выси, прямо сейчас разворачивалось решающее сражение. В этом молчаливом отступлении — высшая форма уважения, на которую способна казачья вольница. Они дали нам эти несколько минут тишины, признавая моё право быть просто человеком, а не командиром.

Я мягко отстранил Беллу от себя на длину вытянутых рук, придерживая её за плечи. Нужно было увидеть её. По-настоящему увидеть. Она похудела, скулы заострились так, что лицо стало казаться совсем крошечным, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени — свидетельство бессонных ночей, проведённых в ожидании вестей, которых не было. Но взгляд… тот самый взгляд, яркий, пронзительный, живой, он не изменился. Он прошил меня насквозь, до самых костей, выжигая остатки галерного праха из моей памяти.

— Я вернулся, — сказал я, и мой голос прозвучал сипло, надтреснуто и как-то по-дурацки буднично для такого момента.

Горло сдавило тугим узлом, и больше ни одного слова вытолкнуть из себя я не мог. Да и нужны ли они? Все мои управленческие навыки ведения переговоров, вся моя столичная болтливость из прошлой жизни — всё это сейчас казалось мелким и никчемным. «Я вернулся» — в этой фразе уместились и ледяные шторма, и гончарный круг Мехмеда, и вкус… хмм… сусличьего мяса в степи.

Белла схватила мою правую руку обеими ладонями. Она прижала мою ладонь к своей щеке — мозолистую, покрытую сетью свежих ссадин и застарелых шрамов кожу к своей мокрой, пылающей от слёз щеке. Я чувствовал, как её слёзы текли по моим пальцам, горячие и живые. Она закрыла глаза, просто вдыхая запах моей руки,