Ясырь 2 - Ник Тарасов

шею, казалась благословением. Её рука, маленькая, но крепкая, собственнически лежала на моем предплечье. Даже во сне её тонкие пальцы не разжимались, словно она всё ещё боялась, что я могу испариться, едва она ослабит хватку. Я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть её покой. В этом доверчивом жесте было больше глубины, чем во всех словах, что мы успели сказать друг другу с момента моего появления в воротах.

Напротив меня, по ту сторону костра, сидел Остап. Языки пламени выхватывали из темноты его суровое лицо. Есаул цедил медовуху из большой кружки и неторопливо, низким рокочущим голосом докладывал мне обстановку. Пока я «гастролировал» по турецким берегам, острог заматерел. Бревенчатые стены дополнительно подновили после ремонта, который последовал за осадой острога, где сражались и я, и фон Визин; перекрытия в угловых башнях усилили, а дозоры теперь выставлялись так плотно, что мышь не проскочит.

— Отбили два набега, — Остап коротко сплюнул в огонь. — Мелочь, Семён. Так, пощипать пытались, прощупать, не ослабли ли мы. Положили десяток татар, своих не теряли. Торговля вот пошла в гору. Торжища теперь раз в две недели проводим, из соседних станиц народ тянется, знают — у нас безопасно.

Захар, присевший рядом с ним, довольно крякнул и поправил свой стальной протез. Блеск металла в свете костра напомнил мне о тех днях, когда мы только планировали превратить его в «киборга».

— Новобранцы твои, есаул, — Захар осклабился, — в настоящих волков выросли. Помнишь рыжего, Игната? Который вечно за бабами охотился? Так он теперь лучший в разведке. Юркий, зараза, как змея в траве. Это ж он тебя со вторым казаком в степи первым углядел. Глаз как у орла стал, и голова на месте — дважды уже водил ребят в Поле, возвращались с добычей и без царапин.

Я слушал их и чувствовал, как внутри разливается спокойное удовлетворение. Система, которую я выстраивал с таким трудом, не развалилась. Она работала. И о вспышках дизентерии ни от кого ничего не слышал.

— А что Григорий? — спросил я, чувствуя, как при упоминании этого имени на языке появляется кислый привкус. — И Орловский наш, любитель кружевных платков? Не шлют ли весточек? Не пытаются ли строить козни издалека?

Остап криво усмехнулся.

— Григорий? Пёс шелудивый… Слыхивали мы, что в Москве он окончательно опустился. Спился в кабаках, обнищал, чуть ли не милостыню на паперти просит. Говорят, разум его и вовсе помутился — с головой же и так беда была, вот и доконало. А Орловский… — Остап махнул рукой. — Сидит приказчиком у боярина… по Крыму у которого интересы есть… на З… какой-то. Тихо сидит, ниже травы, воды тише. Носа на улицу лишний раз не кажет, боится, видать, что казачья пуля и в первопрестольной его достанет.

«У Засекина», — подумал я.

Максим Трофимович подсел к нам поближе. Атаман прихлебнул из кружки и в упор посмотрел на меня. В его взгляде был сухой расчет старого воина.

— Ну как ты, Семён? Постепенно приходишь в себя? — голос атамана звучал почтительно, по-отечески заботливо. — Скажи пока коротко, до круга: что у турок на побережье? Не тянут ли рать? Есть ли сборы, суда готовят? Сколько людей в крепости Синопа и кто ими правит? Не слышал ли про поход на нас? И дороги — какими путями удобнее всего к нам подойти? Нам это сейчас важнее всякого золота.

Я попытался сосредоточиться, но мысли путались, размягченные хмелем и теплом. Перед глазами плыли образы: белые стены Синопа, изгибы горных троп, лес мачт в гавани…

— Завтра, атаман, — выдохнул я, чувствуя, как язык становится неповоротливым. — Завтра на кругу всё разложу по полочкам. Сейчас… голова как чугунный котёл, мёд уж больно ядрёный. Но скажу одно: силы у них там немалые, да порядка нет. Скудность ума числом покрывают, но если ударить в нужное место — посыплются, как трухлявая стена.

Бугай, присевший во время беседы с атаманом по левую руку от меня, хранил молчание, как и подобает настоящей скале. Он периодически двигал ко мне тарелку с новыми кусками жареной баранины, словно стараясь за один вечер компенсировать мне все месяцы голода. Его массивное присутствие рядом действовало лучше любого успокоительного — я знал, что за этой спиной можно переждать любой ураган.

— Мы ведь вернулись, батя, — вдруг подал голос Бугай, и его бас заставил угли в костре вздрогнуть. — Сразу, как я обоз в острог доставил. Собрали лучших ребят, Остапа с собой взяли. Прочесали ту ложбину, где ты остался, в три круга. Нашли ребят Лизы… тех четверых… растерзанных уже, растасканных, звери постарались. Кости их собрали, похоронили по-людски. А тебя — нет. Искали везде, через знакомцев своих узнавали, не всплывал ли где казак наш. Тишина была, Семён. Подумали тогда, что и тебя… в клочья… сначал изверги татары… а потом… и разбросало по степи…

Я сжал пальцами край бревна, чувствуя, как горло снова перехватывает тугим узлом. Они искали. Рисковали головами, заходя на татарские тропы, только чтобы найти мои останки. В этом и была суть нашего Тихоновского — не бросаем братьев даже мёртвыми.

Дед Матвей, сухой, как старая вобла, старик с белоснежной бородой, медленно подошел к нашему кругу. Он положил свою костлявую, трясущуюся ладонь мне на макушку и размашисто перекрестил.

— Бог тебя хранил, сынок, — прошамкал старик, и в его глазах блеснули слезы. — Я ведь за тебя каждое утро, на каждом рассвете молитву читал. Отпели тебя, да, каюсь, чин был соблюден… Но сердце моё, старое да глупое, всё равно верило. Не верил я, что такая искра, как ты, может просто так в степи погаснуть. Надеялся, Семён. Каждый божий день надеялся.

Я лишь молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Слёзы, которые я так старательно сдерживал, всё же подступили к глазам, и я поспешно уткнулся лицом в кружку, списывая всё на едкий дым костра, который ветер внезапно швырнул мне в лицо.

За полночь двор начал пустеть. Пьяные разговоры стихли, казаки расходились по куреням, сменялись караулы на вышках. У костра остались только самые близкие — те, с кем мы начинали этот путь. Захар, Остап, Бугай, лекарь Прохор и Белла. Она проснулась, выпрямилась, но руки моей так и не отпустила.

Я заговорил. Тихо, глядя на угасающие угли, я начал рассказывать. Каждое слово давалось с трудом, словно я вытаскивал из себя зазубренные стрелы. Рассказал про галеру в дерьме и моче, про то, как спины превращаются в кровавое месиво под ударами плети. Про то как убивали и выкидывали за борт чуть ли не за