Ясырь 2 - Ник Тарасов

Глава 22

Ближе к полудню, когда солнце уже уверенно припекало, когда прошёл поздний завтрак в харчевне, над острогом проплыл гулкий удар колокола. Пришло время для официальных дел. На плацу начал собираться круг. Казаки подходили неспешно, переговариваясь, поправляя пояса и оружие. Вчерашняя гулянка не помешала дисциплине — десятки выстроились ровно, и в воздухе повисла та самая деловая тишина, которую я так ценил.

Я вышел в центр, чувствуя на себе множество выжидающих взглядов. Максим Трофимович сидел на резном крыльце своей избы позади меня, опершись руками на колени, внимательно слушая, с прищуром. Я начал доклад. Старался говорить более фактологично, уверенно, по возможности опуская лирику и концентрируясь на сути. Маршрут, по которому нас вела татарская орда, расположение стоянок. Про отряд турецких галер, виноградники, гончарную мастерскую, турецких вояк в Синопе, побег и многое другое.

Про моего друга, мистера Крыса, в те кошмарные дни в подвале, когда я заступился за Лукьяна, тоже не забыл упомянуть для разрядки, понимая, насколько эмоционально напряжённой была моя речь. Comic relief, так сказать, если вы понимаете, о чём я.

Я ходил по траектории небольшого воображаемого овала, стараясь охватить взглядом всех присутствующих, жестикулируя руками, словно Павел Дуров на какой-нибудь международной IT-конференции, презентуя новые фичи Telegram. Для полноты образа мне не хватало лишь гарнитуры с микрофоном.

— Гарнизон у стен в гавани Синопа расслабленный, янычары больше торговлей и пусканием пыли в глаза заняты, чем настоящей службой, — чеканил я, вспоминая свои наблюдения. — Если подойти с моря на чайках в безлунную ночь, можно знатно пошуметь и разворотить их укрепления. Пушки у них на башнях стоят неудобно, углы обстрела закрыты прибрежными скалами. Часто представлял себе эту картину из мести на момент заточения…

Казаки слушали, затаив дыхание. Даже старые деды, сидевшие на брёвнах, перестали жевать свои трубки. Когда я дошёл до рассказа о гончарной мастерской и о том, как мы грамотно выживали под навесом Мехмеда, создавая видимость незаменимых, по рядам прошёл гул.

— Ишь ты… — донёсся голос из задних рядов. — Есаул-то наш и горшки глазурованные обжигать горазд. Вот уж поистине — в воде не тонет и в огне закаляется.

Максим Трофимович дождался, пока я закончу, и медленно поднялся.

— Стало быть, ты у нас теперь не только опытный воин, но и мастер-горшечник, Семён? — атаман хитро усмехнулся, поглаживая бороду. — Полезный ты человек. Мы ведь тут тоже не лыком шиты. Утварь добрая постоянно нужна, а закупать её на ярмарках — немало серебра уходит из казны. Как думаешь, сдюжим здесь своё дело поставить? Лишние деньги острогу для ратных дел никогда не мешали. Мехмед твой, поди, на твоих кувшинах не один караван снарядил и разжился знатно.

Я кивнул, уже прикидывая в уме план мастерской.

— Сдюжим, атаман. Глины вокруг полно, печь сложим по моему образцу — она жар лучше держит и дров меньше просит. Своих ребят обучим. Будет у Тихоновского своя посуда, не хуже турецкой, а то и покрепче да покраше.

Казаки одобрительно загудели, забасили, одобряя хозяйскую хватку.

После круга начались доклады старших командиров. Захар выступил первым. Он вышел вперёд, и его стальной протез сверкнул на солнце.

— Под ружьём сейчас в составе сотен двести пять душ, есаул, — Захар говорил уверенно, по-хозяйски. — Все обучены, пороху и свинца в достатке. Пушки те, что в Москве вы с Бугаем раздобыли, приведены в полный порядок, на раскатах установлены, пристреляны. Стены укреплены. Порох и селитра хранятся как следует.

Тут он подробно представил мне второго сотника — Кондрата, лет тридцати пяти. Мужик был крепкий, с глазами человека, который видел в этой жизни всё и ещё немного сверху. Кондрат был прислан из другого острога пару месяцев назад и уже успел показать себя в деле, выиграв несколько локальных стычек с татарами с минимальными потерями. Он коротко поклонился, признавая моё главенство, но без заискивания — профессионал профессионала видит издалека. Вчера на гулянке он держался в тени, не желая мешать общему ликованию, и это добавило ему очков в моих глазах.

Прохор, сияя как начищенный таз, доложил, что лекарня укомплектована, травы заготовлены, спирт гонится, а гигиена в остроге соблюдается свято. Остап добавил, что так как торговля с хуторами наладилась — зерно на зиму закуплено, корм для коней забит в амбары до самых крыш.

Я слушал их, и внутри разливалось тёплое, приятное чувство гордости. Острог, в который я вложил душу, не просто выжил без меня — он окреп. Механизм, запущенный мной, работал чётко и без сбоев. Это было высшей наградой за всё, что я перенёс. Моё детище росло и развивалось.

Когда круг разошёлся, я нашёл Бугая у конюшен. Десятник как раз проверял сёдла.

— Значит, товар Лизы благополучно доставили в нужно место, говоришь? — начал я разговор.

Бугай выпрямился, вытирая руки ветошью.

— Как я и говорил, всё в лучшем виде, батя. Довезли без единой потери, серебро звонкое получили, — ответил он, шмыгнув носом.

— К слову, человек от неё снова был у нас шесть недель назад, — продолжил исполин. — Сказывал: как узнала, что с тобой стряслось, крепко опечалилась, долго молчала, даже всплакнула. А на прошлой седмице опять человек от неё заезжал. Спрашивал, в силе ли наш уговор о защите. Сказывал, скоро новый обоз пойдёт через Дон, и Елизавета Дмитриевна хочет, чтобы именно наши люди его сопровождали. За плату добрую, как и прежде. Я уговор подтвердил.

Мысли о Лизе вызвали странное, колючее тепло. Она не забыла… всё то светлое и чувственное, что было между нами…

— Правильно сделал, Бугай. Серебро в казне — дело нужное. А насчёт нового обоза — как человек от неё снова явится, сразу дай мне знать, чтобы собираться и выдвигаться.

Я хлопнул Бугая по плечу и посмотрел на залитый солнцем двор. Мы вернулись, мы в строю, и дел впереди было столько, что никакой медовухи не хватит, чтобы от них отлынивать. А жизнь-то налаживается.

* * *

Неделя пролетела как один затянувшийся выдох. Острог жил своей суетливой, пропахшей кузницей, деревянными опилками, дымом и конским навозом жизнью, и я потихоньку втягивался в этот ритм, чувствуя, как порезы и царапины на ступнях после побега заживают, а степная пыль окончательно въедается под кожу. Лукьян за эти семь дней преобразился. Казенные харчи — густая каша со шкварками и свежевыпеченный хлеб — сотворили чудо: скулы его перестали напоминать заточенные топоры, а в глазах вместо вечного галерного ужаса проклюнулся живой, цепкий интерес к окружающему миру. Ноги его тоже активно шли на поправку под бдительным присмотром