Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Гончарному мастерству я там обучился, братцы, — я криво усмехнулся, глядя на Прохора. — Помните, как мы тут баню и курени строили, саманные кирпичи из глины лепили? Вот и пригодилось. Только не думал я, что буду кувшины для османов вертеть, чтобы голову на плечах сохранить.

Мы смеялись. Этот смех был странным — горьким, но очищающим. Казаки хлопали себя по бедрам, представляя своего есаула за гончарным кругом, и в этом смехе не было насмешки, только радость от того, что даже в аду я нашел способ выкрутиться и организовать вдумчивый процесс.

Рассказал я и про побег. Про ночные переходы в горах, про то, как мы по воде уходили от собак.

— Хасан помог, — добавил я, чувствуя важность этой детали. — Турок, купец мелкий. Не за спасибо, конечно, керамикой нашей пришлось расплатиться, но человек оказался с душой. Позаботился о нас даже чуть больше, чем мы договаривались. Дал еды и воды впрок, сухарей не гнилых, верёвку для связи друг с другом — с Лукьяном. Без него мы бы Черное море не переплыли.

Тишина, наступившая после моих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Слышно было только, как в печи догорает полено.

— Минутку, кстати, — сказал я и ненадолго отлучился в своё с Беллой жилище, вскоре вернувшись со свёртком.

— Одну миску из своих лучших я сохранил… — спокойно произнёс я, доставая из свёртка свою реликвию.

Глазурь в свете углей вспыхнула глубоким, почти рубиновым цветом. Вещь была простой, но в ней была заключена вся наша воля к жизни. Максим Трофимович бережно принял её из моих рук, повертел, цокнув языком с чувством восхищения.

— Если ты, есаул, не возражаешь, поставим на полку почётной стены в атаманской избе, — распорядился он торжественно. — Чтобы каждый знал: казак везде способ выжить найдёт и мастерством своим путь домой проложит.

Я одобрительно кивнул в ответ.

Захар, не сводя глаз с моих рук, тихо спросил:

— Скольких вражин ты положил, Семён, пока до дома добирался?

— Троих татар в степи, — ответил я коротко. — Нас разъезд прижал в балке. Пришлось… напомнить им, чья это земля.

Захар молча кивнул. Для него, как и для любого из нас, этот ответ был исчерпывающим.

Белла не задавала вопросов. Она просто прижалась ко мне еще теснее, обхватив мою руку обеими ладонями. Я чувствовал её тепло, ощущал, как по её телу проходит дрожь, и понимал — слова ей не нужны. Ей нужно было только одно: ощущать, что я здесь, что я тёплый, что я дышу. Эта безмолвная, концентрированная любовь была для меня сейчас важнее всех бесед, пушек и крепостей.

* * *

Раннее утро прокралось в комнату сквозь щели в ставнях тонкими, пыльными иглами света. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Первой мыслью, неосознанно, была готовность вскочить, ожидая окрика надсмотрщика или лязга кандалов, но вместо этого я ощутил на левом плече приятное тепло и мягкость.

Белла спала, уткнувшись носом в мой бок. Её дыхание было ровным, но лицо даже во сне хранило следы вчерашнего потрясения — на щеках застыли серые дорожки от слёз, смешанных с дорожной пылью, а пальцы продолжали судорожно сжимать край моей новой рубахи. Я замер, боясь пошевелиться. В голове гудело, словно по черепу изнутри били войлочными колотушками — вчерашняя медовуха, выпитая после долгого воздержания, давала о себе знать тупой пульсацией в затылке. Сейчас бы аспирин…

Тихоновский острог просыпался. За стеной слышались приглушённые голоса, скрип половиц в лекарне и далёкий, бодрый перестук копыт на дворе. Я осторожно, по миллиметру, высвободил руку из-под головы Беллы, подложив ей вместо плеча свернутый край одеяла. Она лишь сладко причмокнула во сне и свернулась калачиком, не открывая глаз.

Я поднялся, чувствуя, как пол, настоящий, крепкий, деревянный пол, приятно холодит босые ступни. Накинул рубаху на плечи, натянул штаны и вышел в коридор, а затем и на крыльцо. Свежий утренний воздух ударил по лёгким, выбивая хмельной дурман. Пахло влажной росой, горьковатым дымом от растопленных печей и тем самым неповторимым, родным духом конюшни, который я не променял бы сейчас ни на какие восточные благовония. Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая степь в нежно-золотистые тона, и на секунду меня накрыло дикое чувство дежавю. Сколько раз я вот так выходил из этой лекарни, планируя санитарные проверки или бурно дискутируя с Прохором? Казалось, не было никаких галер, подвалов и гор, будто я просто проспал одну очень длинную и паршивую ночь.

Но они были… Шрамы на спине не давали это забыть. Да и не только шрамы…

Рядом с колодцем во дворе разворачивалась живописная картина. Наш новоиспечённый казак Лукьян стоял, согнувшись в три погибели, и с чувством, методично удобрял кусты шиповника содержимым своего желудка. Вид у него был такой, будто его пожевал и выплюнул матёрый секач. Рядом, подбоченясь, стоял Лавр. Он покровительственно хмыкал в пышные усы и с интересом наблюдал за мучениями моего горемычного галерного друга.

— Ну что, брат-толмач, не идёт казачья чарка под посадскую привычку? На, испей. Живительная вода, считай, — Лавр протянул Лукьяну увесистую глиняную кружку с изотоником Pocari Sweat…

Ага, щас, в XVII веке, ёпта. Кружку с ядрёным капустным рассолом, который, собственно, и являлся Pocari Sweat того времени в помощи от похмелья.

Лукьян поднял на него мутный, полный страдания взгляд, принял кружку дрожащими руками и сделал глоток. Его лицо моментально исказилось, глаза полезли на лоб, но он честно проглотил порцию рассола.

— Мать честная… — просипел он, утирая рот рукавом и едва не падая. — Крепкие вы тут напитки наливаете, казаки. Я же предупреждал, что я человек торговый, хлипкий, а не дубовая бочка бездонная… У меня в животе сейчас словно янычары в атаку пошли.

Я усмехнулся, спускаясь с крыльца. Шаг был ещё не совсем уверенным, земля слегка покачивалась, но с каждым вдохом свежего воздуха контроль возвращался.

— Привыкай, Лукьян, — я хлопнул его по спине, отчего тот едва не нырнул лицом в кусты. — Как видишь, тут за возвращение есаула пьют так, чтобы в Крыму слышно было.

Я зачерпнул из колодезного ведра пригоршню ледяной воды и плеснул себе в лицо. Кожу обожгло холодом, сонливость и помутнение в голове окончательно отступили, оставив после себя чистую, звенящую ясность.

Острог жил своей привычной, суетливой жизнью, и это было отличным лекарством от всех призраков прошлого.