Ясырь 2 - Ник Тарасов

В тот момент я внезапно вспомнил, что находился здесь не один. Чуть в стороне, придерживая за поводья наших взмыленных коней, стоял Лукьян. Посадский выглядел тогда как живое воплощение неловкости. На его измождённом лице читалось крайнее смущение человека, который по чистой случайности оказался на чужом, глубоко личном празднике. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза, и казалось, был готов провалиться сквозь землю прямо там, во дворе острога.

Я мягко высвободил руку из пальцев Беллы. Сделал шаг к толмачу, который за эти недели стал мне ближе любого брата, и с силой взял его за плечо. Развернул Лукьяна лицом к толпе казаков, всё ещё стоявших полукругом в ожидании объяснений.

— Это Лукьян! — я повысил голос так, чтобы он разнёсся по всему двору. — Посадский из-под Белгорода. Мы с ним вместе прошли турецкий ад — галеру, виноградники и те проклятые горы! Одной верёвкой связанные плыли по холодному морю целую версту…

Лукьян вжал голову в плечи под сотнями пристальных взглядов, но я его не отпустил.

— Слушайте меня, братцы! Без этого человека я бы сейчас здесь не стоял. Он — мой человек. Слышите? Мой! Кто решит его обидеть, словом ли, делом ли — будет иметь дело лично со мной. И спрашивать я буду строго.

Лукьян стоял, часто хлопая глазами, и на его сером, обветренном лице медленно проступила густая краска. Он не привык к таким представлениям, всю жизнь старался оставаться в тени, переводить чужие слова и не высовываться. Но казаки отреагировали именно так, как я надеялся. Толпа одобрительно загудела, кто-то весело выкрикнул приветствие, а рослый детина в рваном чекмене хлопнул Лукьяна по спине так, что тот едва не уткнулся носом в гриву лошади.

Лавр, тот упрямый и ворчливый казак, подошёл к нам. Он молча протянул Лукьяну объёмную кружку, от которой исходил густой аромат знатной медовухи. Толмач на секунду замер, глядя на это подношение как на яд, но потом встретился со мной взглядом, решился и сделал длинный, жадный глоток.

— Добро пожаловать, братец, — басил Лавр, забирая кружку обратно и сам прикладываясь к ней. — Коли Семён за тебя слово молвил — значит, наш. Пей, не стесняйся, у нас тут гостям не отказывают.

Атаман Максим Трофимович поднял руку, и гул во дворе мгновенно стих. Он смотрел на меня с прищуром, в котором смешались и гордость, и какая-то хитринка.

— Ну, раз жив и не привидение, — начал атаман, и в его голосе слышалась командирская властность, — завтра на кругу доложишь по всей форме: где был, что видел у турков и как у татар под носом коней увел. А сегодня… сегодня, казаки, пьём! За то, что Семён вернулся… с того света… живым и здоровым! И за то, что острог наш снова в полной силе!

Двор взорвался таким одобрительным рёвом, что с крыши ближайшего куреня слетели встревоженные воробьи. Всё пришло в движение. Кто-то уже катил из амбара пузатый бочонок, пытаясь выбить затычку прямо на ходу. Ерофей резал огромный кусок вяленого мяса широким ножом прямо на старом мясницком бревне. Я стоял посреди этого управляемого хаоса, смотрел на суету, на радостные лица своих людей и чувствовал, как внутри наконец-то воцарилась тишина. Настоящая тишина. Я действительно наконец-то проснулся после бесконечного кошмара и вернулся в семью. Готов был повторять себе это снова и снова…

«Семья…» — сказал я мысленно себе голосом и интонацией Доминика Торетто.

Белла снова взяла меня за руку. Её пальцы вцепились в мою ладонь намертво, почти до боли, и я понимал — она не отпустит меня сегодня ни на шаг. Да и на всю оставшуюся жизнь, если честно, тоже. Я чувствовал тепло её руки, ощущал уверенность в каждом её движении, и эта мысль наполняла меня спокойствием, какого я не знал с того самого дня, когда покинул эти стены.

Пока я стоял, вдыхая запах волос Беллы, краем глаза уловил движение. Из-за угла ближайшего куреня, едва не зацепив плечом бревенчатый сруб, вывалилась фигура, которую невозможно было спутать ни с кем. Огромная, квадратная глыба мяса и костей, облаченная в засаленный зипун. Физиономия, обычно мрачная, как осеннее небо над Доном, выражала запредельное потрясение.

Бугай шёл медленно, его походка была непривычно грузной, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он двигался так, будто боялся, что слишком резкое движение разрушит это наваждение, и я снова исчезну, растворюсь в горячем мареве степи. Его глаза на широком, обветренном лице моргали с частотой пулемёта, отказываясь принимать картинку. Детина замер в пяти шагах от меня, и я увидел, как его огромные кулаки судорожно сжимались и разжимались.

— Батя… — голос Бугая, обычно напоминавший рык медведя, попавшего в капкан, прозвучал надломленно. — Я… мы ж… Мы ж всё Поле прочесали вдоль и поперёк. Ни следа, ни весточки. Я думал, ты там, в ложбине… Зверьё… И мы ж это… по-христиански проводили тебя, батя. Свечи жгли, дед Матвей за упокой молился.

Я осторожно высвободился из объятий Беллы, хотя она продолжала крепко держать меня за локоть. Сделал шаг навстречу этому великану. Глядя на его застывшую фигуру, я чувствовал, как внутри поднимается горячая волна признательности. Этот человек был моей скалой в Москве, и именно его я оставил прикрывать обоз, понимая, что шансов увидеться у нас почти не осталось.

Я шагнул вперед и обхватил Бугая руками. Объятие вышло неуклюжим — я едва мог обхватить и половину его необъятной грудной клетки, а моя голова уперлась ему куда-то в район ключицы. Но я с силой хлопнул его по широкой спине, чувствуя под ладонью жесткую ткань и стальные мышцы.

— Молодец, что обоз довёз, — прохрипел я, не разжимая объятий. — Ты всё сделал правильно, братец. Я ни секунды не сомневался, что ты прорвешься. Знал, что довезёшь. Довёз же, ну? Не молчи, чертяка.

Бугай издал странный, вибрирующий звук, который заставил его грудную клетку задрожать под моими руками. Он моментально отстранился, резко отвернувшись в сторону и начав с ожесточением тереть лицо краем рукава. Исполин усиленно делал вид, что в глаз ему прилетела наглая степная соринка, хотя оба его глаза были подозрительно влажными.

Я не стал его подначивать. Переждав секунду, пока он справится с этой внезапной слабостью, я спросил о главном:

— Товар Елизаветы… как? Справились с Фролом? Ничего не растеряли по дороге?

Бугай мгновенно подобрался. Его лицо в секунду утратило слезливое выражение, сменившись маской деловой уверенности. Он выпрямился, расправил плечи и ответил четко:

— Всё