Ясырь 2 - Ник Тарасов

а воздух наполнился влажным ароматом настоящей, живой земли. Я жадно вдыхал эти запахи, отмечая про себя: это уже не крымская полупустыня. Это начинаются наши земли. Те самые, где полынь пахнет не только горечью, но и силой. Мы с Лукьяном до сих пор иногда переглядывались, не в силах до конца осознать, что Мехмед с его душными виноградниками и бесконечными горшками остался где-то в другой реальности, за многие сотни вёрст отсюда, как и галеры с жизнью в говне и под ударами палок. Но расслабляться было рано — степь умеет усыплять бдительность перед тем, как нанести последний удар.

Однажды ночью мы наткнулись на брод. Небольшая, юркая речушка петляла между невысоких берегов, заросших тальником. Я спешился, чувствуя, как сапоги утопают в мягком прибрежном иле. Опустил ладонь в воду — холодную, быструю. Вгляделся в течение под слабым светом луны. Вода текла на юг. Это был приток Дона. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев.

— Слышишь, Лукьян? — прошептал я, не оборачиваясь. — Она домой бежит. Осталось совсем немного.

Лукьян тоже спешился, подошел ближе, ведя коня — тот тихо всхрапнул, почуяв воду. Посадский долго молчал, глядя на реку, а потом задал вопрос, который, видимо, давно грыз его изнутри:

— Семён… А как оно там будет? В остроге-то вашем? Я ведь… я ведь посадский. Торговый человек. Ни сабли в руках держать не умею толком, ни в дозоры ходить. Не станут ли казаки твои надо мной смеяться? Не задразнят ли чужаком?

Я медленно поднялся, вытирая мокрую руку о штаны. Посмотрел на него — худого, заросшего, грязного, с глазами, в которых навсегда застыл отблеск галерного ада.

— Послушай меня, Лукьян, — я шагнул к нему вплотную, положив руку на плечо. — Ты со мной галеру прошел? Прошел. Из турецких гор и Крыма со мной на своих двоих вылез? Вылез. Степь под копыта подмял? Подмял. Какой ты после этого чужак? Ты — мой человек. И любой в остроге, кто решит на тебя косо взглянуть, будет иметь дело лично с есаулом. А я, ты знаешь, в спорах бываю убедителен.

Я усмехнулся, видя, как в его взгляде мелькнуло облегчение.

— К тому же, — добавил я уже мягче, — без твоей смётки и твоего языка я бы в Синопе, возможно, до сих пор у Мехмеда на виноградниках кис. Человек, который вытащил уважаемого острожного есаула из такой жепы, сам по себе становится в остроге уважаемой личностью. Так что выше нос, посадский. У тебя нет причин для тревоги.

Через три дня пути мир вокруг окончательно перестал быть безлюдным. Мы начали находить следы человеческого присутствия. Глубокие колеи от телег в подсохшей грязи, чёрные круги старых кострищ, где ветер еще не успел развеять пепел, обглоданные кости скота у дороги. Я сразу перевёл наш отряд в режим предельной осторожности. Теперь мы не просто ехали — мы крались. Конный разъезд в этих местах мог вынырнуть из любой складки местности, и ошибка в том, кто перед тобой — свой или татарин — стоила бы нам головы.

Мы двигались по самым глубоким руслам балок, стараясь никогда не подниматься на гребни холмов. Я заставлял Лукьяна ехать вдоль лесных полос, используя каждую тень, каждое дерево как укрытие. В голове то и дело всплывали наставления старого пластуна Никифора… «Слушай землю, Семен, — говаривал старик-пластун, — она не соврет. Если птица с криком сорвалась — значит, кто-то её спугнул. Если трава примята не по ветру — жди гостя». Я теперь чувствовал степь как продолжение собственных нервов. Каждый шорох заставлял руку тянуться к рукояти трофейной сабли.

Ещё через три дня, когда небо на рассвете стало прозрачно-голубым, я увидел его. На самом горизонте, окружённый колышущимся морем ковыля, высился знакомый силуэт. Длинный курган с пологой вершиной, а на ней — серая, обветренная каменная баба. Она стояла там сотни лет, безучастно глядя на восток своими невыразительными глазами. Я замер, и поводья задрожали в моих пальцах. Ориентир, который нельзя было спутать ни с чем. До Тихоновского оставалось два, максимум три дня обычного конного хода.

Я резко натянул поводья, останавливая рыжего мерина на вершине небольшого пригорка. Ветер Дикого Поля, горький от полыни и сладкий от свободы, ударил мне в лицо. Я смотрел на север, туда, где степь сливалась с небом в тонкую сизую полоску, и чувствовал, как внутри что-то огромное, стальное, державшее меня в тисках все эти месяцы, начинает разжиматься. Медленно, скрежеща и сопротивляясь, оттаивал замерзший кулак моей воли. Я почти дома.

Лукьян подъехал сбоку. Он посмотрел на меня, потом на курган с каменным изваянием, потом снова на мое лицо. Он всё понял без слов. Впервые за все недели нашей одиссеи посадский не задал ни одного вопроса. Он просто молча перекрестился и замер рядом, уважая этот момент моего возвращения из небытия.

Глава 19

Мы спустились в глубокую балку, надёжно скрытую от посторонних глаз густым кустарником. Устроили лагерь, расседлали коней. Я лёг на спину, подложив седло под голову, и уставился в темнеющее небо, где одна за другой начали проклевываться первые звёзды. Сон не шёл. Возбуждение, густое и тягучее, бурлило в венах. Я боялся закрыть глаза, боялся, что это лишь очередной галлюциногенный сон в турецком подвале, бок о бок с мистером Крысом. Страх, что в эти последние вёрсты случится какая-то нелепая случайность и всё рухнет, грыз меня изнутри.

Я запустил руку под рубаху, нащупывая на груди костяной амулет Беллы. Гладкая кость, нагретая теплом моего тела, казалась сейчас единственной реальной вещью во вселенной. Я медленно перекатывал его между пальцами, чувствуя каждый изгиб.

— Скоро, родная… — прошептал я в пустоту ночи. — Совсем скоро.

Собственный голос прозвучал в тишине балки хрипло и надтреснуто. Степь слушала меня, и в её безмолвии я находил ответ. Мы вернулись. Сквозь кровь, дерьмо, мочу и… рыбьи головы. Мы возвращались к своим. И ни одна сила в этом мире не смогла бы меня сейчас остановить. Остался последний бросок. Да уж, ёпта, мы это сделали.

* * *

Через два дня пути, когда степь уже перестала казаться бесконечной ловушкой, я наткнулся на это. Обычный старый вяз, корявый и серый, зажатый в складке неглубокой балки. Но на его стволе, чуть выше человеческого роста, белела свежая рана. Казачья «сека». Простой затёс топором, сделанный уверенной рукой пластуна-дозорного. Для случайного прохожего — просто шрам на коре, для меня — манифест. Этот примитивный знак