Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Надевай, посадский. Всё, что дал. Теперь ты у нас не бродяга, а грозный воин степи. Только саблю эту подальше за спину сдвинь, чтобы она тебе между ног не путалась, когда в седло лезть будешь. А то еще сам себе чего лишнего отрубишь, лечить тебя некогда будет.

Лукьян взял саблю двумя пальцами, словно дохлую крысу. В его глазах отражалось такое недоумение, что я не выдержал и коротко хохотнул.

— Да не бойся ты её, она не кусается. Главное — за рукоять держи, а не за лезвие. Научу я тебя позже, как ею хоть махаться, чтобы совсем уж дурнем не выглядеть.

Я срезал ещё один кусок тряпицы с татарина, слегка смочил его чистой водой из своего бурдюка и, наконец, очистил своё лицо от их крови, насколько это было возможно.

— Так, Лукьян, — я подошел к толмачу и буквально за шиворот поднял его с земли. — Хватит землю полировать. Помоги мне.

Мы взяли тела за руки и за ноги. Татары оказались на удивление лёгкими (разве что второй был потяжелее) — одни жилы да сухая кость. Мы оттащили их в глубокий овраг, который зиял в паре сотен метров ниже по балке. Свалили их туда, в эту темную расщелину, где пахло сыростью. Сверху я набросал коряг, вырванных с корнем кустов перекати-поля и сухой травы. Работа была нудной и пыльной, пот застилал глаза, но я не останавливался, пока овраг не стал казаться просто естественным провалом в рельефе. Нужно было выиграть хотя бы несколько часов, прежде чем их товарищи заметят отсутствие разъезда.

Из четырех лошадей я выбрал двух лучших верховых и одну заводную, на которую мы перекинули все наши скудные пожитки и трофеи. Четвертую кобылу я вывел на гребень балки, снял с неё уздечку и сильно хлопнул ладонью по крупу.

— Беги, свободная, — прошептал я.

Лошадь, почуяв волю, припустила рысью, уносясь в сторону горизонта. Лишний хвост нам ни к чему, только внимание привлекать.

Мы уселись на землю прямо среди полыни, чтобы напоследок подкрепиться. Лукьян вцепился в полоску конины с такой яростью, будто это был его злейший враг. Он рвал жесткое мясо зубами, пачкая подбородок жиром, и в этот момент я увидел, как в нем просыпается что-то новое. Страх уступал место животному желанию выжить. Курт оказался нестерпимо солёным, выжигающим влагу из гортани, но он давал сытость, которой мы не знали уже очень давно.

— Ну что, кавалерия, пора в путь, — я поднялся, чувствуя, как в теле появляется упругая сила. — С этими конями мы за ночь пройдем столько, сколько раньше за дней пять едва натаптывали. Пятьдесят вёрст — теперь наш минимум, а то и под шестьдесят.

Я вскочил в седло рыжего мерина. Высокая лука привычно уперлась в копчик, ноги нашли стремена. С высоты лошадиной спины степь выглядела иначе. Она больше не пыталась нас раздавить своей бесконечностью, она стала нашей дорогой.

Лукьян карабкался на своего коня долго и неуклюже. Он елозил в седле, пытаясь найти удобную позу, его лицо искажалось от боли — я понимал, что после первых же вёрст его стертый пах превратится в одну сплошную кровавую мозоль.

— Семён… — простонал он, ухватившись за гриву обеими руками. — Оно же… жестко как. Будто на заборе сижу.

— Терпи, посадский, — я пустил коня в лёгкую рысь, не оборачиваясь. — Хватайся за гриву одной рукой, а другой держи поводья. И думай о доме, а не о своей заднице. Задница заживёт, а голова у тебя одна.

Мы вышли из балки и пошли на север. Степь вокруг нас теперь не молчала, она пела под копытами коней. И я впервые, глядя на Полярную звезду, почувствовал, что дом — это не просто точка на карте. Это место, до которого мы теперь точно доскачем. Пять дней пешком превратились в одну ночь скачки. Расстояние стало осязаемым. Я пришпорил коня, и ветер Дикого Поля, горький и свободный, ударил мне в лицо, смывая запах крови и пыли. Мы возвращались. С оружием, с лошадьми и с лютой злостью в сердце.

* * *

Следующие десять дней превратились в бесконечный, выматывающий цикл, где время измерялось не часами, а перестуком копыт и сменой караула. Мы жили в перевернутом мире: когда солнце выжигало степь, мы зарывались в глубокие складки балок, накрываясь полынью и старыми шкурами, превращаясь в невидимок. Но стоило сумеркам синим мазком лечь на горизонт, как мы седлали коней. Ночная скачка под серебристым, холодным светом луны стала нашей реальностью. Степь в этом призрачном сиянии казалась застывшим океаном, по которому наши кони скользили серыми тенями, взбивая копытами пыль.

Каждая стоянка начиналась с ритуала, от которого зависели наши жизни. Я не давал Лукьяну упасть в траву, пока мы не приводили в порядок лошадей. Лошадь в Диком Поле — это не просто транспорт, это твой единственный шанс не стать закуской для волков или добычей для татар. Мы методично расчищали копыта, выковыривая острые камни и застрявшую сухую грязь. Я заставлял посадского проверять спины под потниками: любая потёртость, любое воспаление под седлом могло обернуться катастрофой. Мы растирали им затёкшие мышцы и поили у ручьёв. Кони фыркали, тыкались бархатными носами в ладони, и в этом безмолвном общении было больше смысла, чем во многих моих разговорах из прошлой жизни.

Обучение Лукьяна верховой езде шло под аккомпанемент моих матов и его сдавленных стонов. Поначалу он сидел в седле как мешок с отрубями, готовый сползти на бок при любом резком движении мерина.

— Ноги! — шипел я, стараясь не повышать голоса. — Прижми колени к луке, а не болтай ими, как баба подолом! Упоры чувствуй, посадский. Конь — он же кожей тебя чует, каждое твоё колыхание понимает. Если ты в седле как кисель, то и он пойдет вразнос.

К моему удивлению, толмач схватывал науку с какой-то фанатичной скоростью. Видимо, страх снова оказаться в цепях какого-нибудь Мехмеда был лучшим учителем, чем любые «методики из учебников». Он быстро научился управлять конем одними шенкелями, освобождая руки, и теперь уже не вцеплялся в гриву мертвой хваткой при каждом переходе на рысь. Его тело, иссушенное пленом, обрело странную, жилистую гибкость. Глядя на него, я понимал: этот человек освоил езду быстрее, чем мы тогда мучились с гранитным гончарным кругом. В его движениях появилась уверенность зверя, который наконец-то нашел свою тропу.

Степь вокруг неуловимо, но верно менялась. Солончаки и сухие, ломкие ковыли юга, от которых першило в горле, остались позади. Пейзаж стал сочнее, трава — выше и местами зеленее,