Ясырь 2 - Ник Тарасов

чтобы мой голос не звучал слишком сочувственно. — Ещё верста — и устроим лежбище (да, я всё равно делал привалы, учитывая полудохлое состояние Лукьяна и его ноги). Не спи на ходу, ёпта, а то суслика раздавишь — обидится.

Лукьян в ответ только хрипел, вытирая пот, который заливал ему глаза даже в ночной прохладе. Мы шли, как заведенные механизмы, в которых давно кончилась смазка, и только упрямство заменяло нам топливо. Десять вёрст — это немного, если ты едешь на добром коне, но это целая жизнь, если ты измеряешь путь собственными мозолями и стуком сердца в ушах.

Кстати, о сусликах…

Вопрос пропитания стоял ребром, и решали мы его без всякого изящества. Степь — это не только трава, это еще и миллионы жирных, наглых сусликов, которые считают себя хозяевами этих земель. Я научился выманивать их из нор с ловкостью заправского фокусника. Тонкая петля из распущенной пряди хасановской верёвки, аккуратно разложенная вокруг входа в нору, и бесконечное терпение — вот и весь секрет нашей «кулинарии». Гордон Рамзи нервно курит в сторонке, так сказать.

Когда очередной грызун, поддавшись любопытству, высовывал свою морду, я резким рывком затягивал петлю. Лукьян поначалу морщился, глядя, как я разделываю этих мелких тварей, но голод — лучший учитель этикета. Мы жарили их на углях, стараясь не разводить большого огня. Мясо у суслика жёсткое, жилистое, пахнущее землей и чем-то мускусным, но для нас это был чистый, концентрированный белок.

Запах паленой шерсти и капающего на угли жира казался нам в те моменты ароматом самого дорогого московского кабака. Мы обгладывали крошечные косточки до блеска, не оставляя ни грамма съедобного. Лукьян довольно урчал, получая свою дозу протеина, а я… хмм… не еда мечты, конечно, но я просто знал, что этот суслик — наш шанс пройти еще десять вёрст на следующую ночь.

Вода была нашей постоянной манией. Мы искали её непрерывно. Чаще всего везло на мелкие балки и низинки, где после редких дождей скапливалась мутная, коричневатая жижа. Жидкость эта была настолько плотной от взвеси глины, что её можно было жевать, а запах отдавал горечью солончака и гнилью. Но мы не привередничали. Сначала давали воде отстояться, потом я осторожно сливал верхний слой, стараясь не взболтать осадок, и процеживал через кусок тряпья. И, безусловно, сырую не пили. Мы разводили костерок, и я доставал нашу последнюю реликвию — ту самую глазурованную миску. В ней мы кипятили эту грязь, превращая её в некое подобие чая без заварки. Отражение звёзд в этой мутной жиже казалось мне насмешкой, но я пил, чувствуя, как горячая влага обжигает гортань.

Я смотрел, как Лукьян жадно глотает воду, и видел, как по его подбородку текут грязные струйки. Блэд. Мы превратились в существ, для которых плошка воды — это повод для молитвы, а отсутствие жажды — высшее благо. Степь проверяла нас на сухость, и мы пока выдерживали этот экзамен, хоть и стоило нам это каждой капли пота.

Справедливости ради, нам иногда попадались чистые родники. Это были моменты истинного счастья. Вода в них была ледяной, такой прозрачной, что казалась невидимой, и мы пили её до ломоты в зубах, наполняя бурдюки впрок, понимая, что следующая «заправка» может быть только через пару дней.

Лукьян худел буквально на глазах, словно степной ветер выдувал из него остатки плоти. Его и без того впалые щёки окончательно провалились, обозначив острые скулы, а глаза завалились в орбиты так глубоко, что казались двумя темными колодцами. Когда он снимал рубаху, чтобы стряхнуть с неё пыль, я с содроганием видел его рёбра — они торчали под тонкой, обветренной кожей, как шпангоуты старого разбитого судна.

Кожа его потемнела, стала похожа на пергамент, на котором время и тяготы писали свою историю. Он выглядел как скелет, обтянутый жилами и упрямством. Каждый раз, когда он садился, я слышал, как суставы его издают сухой, неприятный хруст. Но, несмотря на эту пугающую худобу, в нём проснулась какая-то новая, металлическая прочность. Он шёл, стиснув зубы так, что на челюстях перекатывались желваки, и ни разу — ни единого разу за эти недели — не пожаловался на усталость или боль.

— Ты как, посадский? Живой? — спрашивал я его на рассвете, когда мы зарывались в траву.

— Живой, есаул, — отвечал он сиплым голосом, и я видел, как в его взгляде горит какая-то дикая, лихорадочная решимость. — Пока ноги носят — живой. Ты только не сдавайся.

В начале третьей недели я заметил, что мир вокруг нас начал неуловимо меняться. Степь перестала быть той однообразной серой равниной, которая пыталась нас усыпить. Трава стала выше, сочнее, её цвет сменился с выгоревшего соломенного на глубокий, насыщенный зелёный. Воздух стал плотнее, в нём появилась влажность, от которой по ночам одежда становилась тяжелой и липкой.

А потом на горизонте показались они — первые признаки близкой воды. Тальник, чьи серебристые листья дрожали на ветру, густые заросли камыша в низинах и одинокие, исковерканные ивы, которые в этой пустоте казались огромными маяками. Моё сердце забилось чаще. Где ивы и камыш — там реки, а реки в Диком Поле — это дороги жизни.

Глава 17

Я ощущал внутреннее ликование. Это были правильные знаки. Мы выходили из «мертвой» зоны солончаков в живую, дышащую степь. Я жадно вглядывался в эти зеленые пятна на горизонте, понимая, что мы сделали это — мы перевалили через самый тяжелый, безводный участок. Степь словно смилостивилась над нами, решив, что мы достаточно заплатили за право пройти через её сердце.

И вот оно — русло мелкой степной речки. Она петляла между невысоких берегов, скрытая в густых зарослях ивняка и камыша. Мы вышли к ней на исходе ночи, когда туман ещё лежал на воде плотным белым одеялом. Вода в ней была чистой, холодной и такой вкусной, что после каждого глотка хотелось кричать от восторга. Мы пили жадно, погружая лица в поток, чувствуя, как жизнь буквально вливается в наши иссохшие тела. Да уж… мы выглядели как видавшие виды бездомные — тощие, драные, обросшие, грязные. Что касается меня, то мой вид — это, мягко говоря, совсем не то, что человек будущего представляет, когда слышит или читает слово «есаул».

Мы набрали бурдюки до самого отказа, завязывая горловины так плотно, чтобы не потерять ни капли. Эта речка была для нас границей между выживанием и жизнью. Я сидел на берегу, глядя, как Лукьян отмывает лицо от дорожной пыли, и чувствовал, как