Ясырь 2 - Ник Тарасов

Острог перерастал свои стены, становясь сердцем нового, сильного края. Глядя с вышки на колышущееся море ковыля и огни строящихся домов, я знал: это только начало. Мы больше не выживали. Мы строили будущее на этой горькой, но ставшей родной земле. Полынь пахла волей, и эта воля теперь имела вполне конкретные очертания свежих бревенчатых стен, саманных кирпичей и звонкого серебра в казне. Работа продолжалась. Всё только начиналось.

* * *

Я стоял на краю нашего обновлённого плаца, вдыхая густой, пряный настой из свежих сосновых опилок, горячей смолы и поднятой сотнями ног пыли. Солнце нещадно жарило затылок, но мне это было даже в радость. После полумрака трюма и сырых анатолийских ночей я готов был впитывать этот зной каждой порой. Тихоновский трещал по швам в самом хорошем смысле этого слова. Восточный забор в прежних границах мы снесли для расширения территории острога.

— Ермак, бесова душа! — крикнул я, прикрывая глаза ладонью от слепящего блеска свежих срезов. — Бери левее, к оврагу! Там грунт крепче, вышки не поплывут по весне. И забор ставь с нахлестом, чтоб ни одна мышь татарская щель не нашла.

Плотник, облепленный стружкой так, что походил на взъерошенного лесного духа, только махнул в ответ топором. Работа кипела. Мы захватывали степь. Новая территория Тихоновского расширилась почти в полтора раза. Там, где раньше колыхался ковыль, теперь поднимались каркасы новых куреней. Я настоял на том, чтобы мой с Беллой дом стоял отдельно. Есаульская изба. Настоящее мужское логово с женским уютом — просторный, с крепкими дверями и широким крыльцом, где можно было сидеть по вечерам, чистя саблю и слушая, как дышит Поле.

Инфраструктура… Очень уместное слово из моей прошлой жизни… Вот её мы и развивали.

Мы также улучшили и лекарню. Прохор, наш главврач, теперь ходил гоголем: я организовал ему отдельную комфортную жилую пристройку, чтобы он мог полностью сосредоточиться на высоком качестве лечения (довольный человек — и работа спорится), и сделал просторные палаты. Коек стало втрое больше, и теперь это была не просто изба для «умирающих», а настоящий госпиталь с обильными запасами средств лечения того времени (и стабильное производство спирта в нужном количестве, конечно же, как всегда). Я ещё велел сшить для него и помощников кремовые льняные кафтаны и лёгкие чепцы — ткань и пошив я заказал у местных хуторских баб. Они же и осветляли через мягкое щелочное отбеливание. Вид у лекарей сразу стал опрятный, почти праздничный, и люди к Прохору потянулись охотнее, меньше было страха перед «бывшим коновалом», больше доверия к делу.

Склады тоже росли: пузатые амбары теперь могли вместить столько зерна и боевого припаса, что любая осада казалась просто затянувшимся отпуском. Кстати, и несколько дополнительных новых пушек я тоже прикупил — две добрые сокольи с запасом ядер и ещё две турецкие литые штуки, добытые по блату через Хасана, тоже с ядрами.

* * *

Ночь в остроге — это время, когда демоны прошлого выходят на охоту. Я лежал на широкой кровати, чувствуя под боком ровное тепло Беллы, но сон не приносил покоя. Тишина казалась обманчивой, в ней мне постоянно слышался призрачный лязг кандалов и надсадный скрип галерных вёсел. Стоило векам сомкнуться, как я снова оказывался то в галере, то в вонючем подвале с мистером Крысом, который разговаривал со мной на человеческом языке… Лицо Юсуфа, искажённое злобой, всплывало перед глазами, и я кожей чувствовал свист невидимой плети.

Я резко дернулся, вырываясь из кошмара. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а по спине стекал холодный, липкий пот. Рука сама собой, повинуясь звериному инстинкту, скользнула под подушку. Пальцы сжали холодную рукоять ножа. Дыхание было частым, рваным. Мне казалось, что мистер Крыс сейчас выскочит из угла, напоминая о днях, когда надежда имела ценность ниже гнилого сухаря.

— Тихо, тихо, Семён… — тихий, как шелест листвы, голос Беллы заставил меня вздрогнуть. — Ты дома. Слышишь? Ты в Тихоновском. Здесь только я. Никого нет. Отпусти нож, родной.

Её теплая ладонь мягко под подушкой накрыла мою руку, всё ещё сжимающую сталь. Она не пыталась вырвать оружие, просто грела мои пальцы своим спокойствием. Я медленно разжал хватку и привалился к её плечу, чувствуя, как внутри постепенно утихает этот неистовый набат.

ПТСР — в моей голове это слово светилось неоновой вывеской, но здесь, в семнадцатом веке, это называли просто «испорченной душой» или «лихом ратным пережитым». И, к сожалению, Прохор мне именно в этом никак не мог помочь.

— Опять галера? — прошептала она, прижимая мою голову к своей груди.

Я лишь молча кивнул, не в силах выдавить ни слова. Горло пересохло, а язык казался куском сухого пергамента. Белла не расспрашивала. Она просто гладила меня по лысой голове, шурша об щетину, и это было лучше любого психоаналитика. Она, конечно, знала о моих последствиях пережитого… что я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого скрипа половицы, хватаясь за оружие. Моя гипербдительность стала её постоянным спутником, но она принимала это без тени упрёка. Пока дрожь в моих плечах не прекращалась, она не отпускала меня, шепча на ухо какие-то ласковые глупости, вытесняя тени плена своим присутствием…

Глава 24

Днём я был другим человеком. Железный есаул, инноватор, командир. Пример для подражания. Ни один казак в остроге не видел и тени моей ночной слабости. Моя воля была натянута, как тетива, и я контролировал каждый свой жест, каждый взгляд. Я знал, что люди смотрят на меня, следуют за мной, доверяют моим решениям, и они должны видеть скалу, а не разбитое корыто. Но Белла видела всё. Она замечала, как я невольно вздрагиваю, когда кто-то сзади хлопает дверью, или как мои глаза на мгновение становятся пустыми, когда я смотрю на горизонт.

Чтобы не сойти с ума и не спиться, я загрузил себя работой и спортом. С помощью Ерофея и Ермака (как всегда) мы соорудили площадку с турниками и брусьями — диковина для этих мест, но я вбивал в головы парням простую истину: настоящий казак должен быть воином и защитником, а не ряженым клоуном в блестяшках с пузом.

— Ну-ка, Игнат, ещё три раза! — кричал я, давая нагоняя казаку, подтягивающемуся на грубой перекладине. — Спина должна быть как дубовая плаха! Ты в дозоре должен не просто сидеть, а быть готов из любого положения в седло влететь и саблей махнуть так, чтоб у татарина голова раньше тела на землю упала!

Я пропагандировал физкультуру с фанатизмом неофита. Мы бегали по