Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я стоял у конюшен, обсуждая с Ермаком ремонт одной из телег. Гонец, спросив у встречающего казака про есаула Семёна, неловко сполз с седла и, припадая на одну ногу, направился прямиком ко мне. Рука его судорожно шарила в кожаной сумке на боку.

— Есаул Семён Прокофьевич? — прохрипел он, вытирая лицо грязным рукавом, отчего по щеке размазалась серая полоса. — Тебе пакет. Из самой Москвы. Наказывали лично в руки отдать.

Я принял увесистый свёрток, запечатанный тёмным воском с оттиском… знакомого перстня. Бумага была плотной, дорогой, и даже сквозь дорожную пыль и фоновый душок навоза я уловил едва заметный, призрачный аромат лаванды. Лиза? Сердце в груди предательски ёкнуло, напоминая о тех жгучих московских ночах, когда мир казался чуть менее кровавым и куда более предсказуемым. Лиза. Я кивнул гонцу, велел ребятам накормить его и коня, а сам ушёл в избу, в свою рабочую комнату, сел за стол, чувствуя, как пальцы едва заметно подрагивают, когда я ломал печать.

Внутри оказалось длинное письмо, исписанное ровным, летящим почерком Елизаветы Дмитриевны. Она не тратила времени на пустые причитания, сразу переходила к делу. Задумка расширить торговлю была расписана с такой дотошностью, что любой толковый счетовод позавидовал бы. Она предлагала задействовать новые склады в Воронеже, пустить обозы по более восточным дорогам и, что самое важное, увеличить поставки моей фирменной глазурованной керамики (да, она тоже стала моим крупным покупателем, а я, в свою очередь, расширил артель гончаров). Но в самом конце, под плотными строчками расчётов и дорожных прикидок, я нашёл краткую, сдержанную приписку: «Рада, что жив. Береги себя».

Я прочитал эти последние слова дважды, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. В них не было пафоса или надрыва, только тихая, горьковатая благодарность женщины, которая, вероятно, оплакивала меня и теперь пыталась осознать, что я снова дышу этой полынной степью. Я вспомнил её лицо в полумраке московской усадьбы — сосредоточенное, волевое и в то же время удивительно беззащитное. Вины я не чувствовал, нет. Между нами всегда была честность… насколько вообще уместно здесь использовать это слово.

— Семён? Ты чего там застыл, как истукан каменный? — голос Беллы, вошедшей в комнату, заставил меня вздрогнуть.

Я быстро сложил письмо, пряча его в ладонь. Белла подошла ближе, заглядывая мне в лицо своим цепким, всё понимающим взглядом. Она почуяла этот чужой запах дорогой бумаги раньше, чем я успел что-то сказать. Её ноздри едва заметно дрогнули.

— Из Москвы весточка? — она приподняла бровь, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что я невольно усмехнулся.

— Из Москвы, — подтвердил я, доставая чистый лист бумаги. — Дела, Белла… Елизавета Дмитриевна хочет больше товара. Степь требует оборота, а острог — звонкой монеты. Сама же знаешь, пушки на голом энтузиазме не стреляют, так сказать.

Я принялся писать ответ. Перо скрипело по бумаге, выплескивая мои мысли. Я не стал отделываться лишь формальностями. Расписал ей встречное предложение: увеличить объём ещё больше, чем она предложила, и гнать часть её товара (дорогие кожи, меха, тонкое сукно) дополнительно через моего нового турецкого партнёра. Человек надёжный, обкатанный. Грех было не воспользоваться таким инструментом для увеличения прибыли.

В конце письма я замер, глядя, как капля чернил медленно подсыхает на кончике пера. Нужно было что-то добавить. Что-то личное, но не переходящее грань.

«Добро всегда помню, Лиза. Если понадобится помощь — знаешь, где найти», — вывел я, чувствуя, что это самое честное, что я могу ей предложить.

Но гонец привёз не один пакет. Вторая депеша была запечатана тёмным сургучом с оттиском печати. Я вскрыл её и хмыкнул — ротмистр фон Визин оставался верен себе. Сухой военный слог, никакой воды, только факты, приправленные его специфическим прусским юмором.

«Семён, ты либо заговорённый, либо чёрт тебя хранит в своём кармане. Рад знать, что ты снова на ногах, в строю, а не кормишь червей в Анатолии. Есть дело, требующее твоего специфического взгляда на мир. Подробности при встрече. Свидимся в скором будущем», — писал Карл Иванович.

Я представил его выправку, справедливый взгляд, отеческую улыбку и безупречные усы. «Дело» у фон Визина… хм… могло означать либо большую драку, либо тонкую политическую интригу, от которой за версту несло жареным. Похоже, в Москве или на границах заваривалась каша, в которой мои навыки «Рэя Донована» могли оказаться решающими.

Но и это было не всё. Следом за письмом ротмистра шёл небольшой свиток от стольника Голицына. Тот писал куда более витиевато, рассыпаясь в комплиментах моим «невероятным талантам», которым любая невзгода — как слону дробина. Намёки на «возможное продвижение по службе» и настойчивая просьба прибыть в Москву в обозримом будущем читались между строк как приказ, завуалированный под приглашение на бал. Голицын был игроком крупного калибра, и если он начал прощупывать почву под моими ногами, значит, в Кремле про Тихоновский острог теперь знали не только как о «непонятной избушке» в степи. Сначала мой приезд в столицу, где я навёл шороху в Разрядном приказе, потом моя «погибель», потом чудесное «воскрешение» — гордо, статно, верхом на коне, а затем подъём хозяйства острога и ближайших хуторов. Оно и понятно… Хе-хе-хе.

Yeah, boy!

Я медленно сложил все письма, чувствуя, как в комнате стало тесно от этих столичных амбиций. Ларец щёлкнул замком, пряча в себе бумажные свидетельства моей «другой» жизни. Москва — это коварное искушение. Хмм… Москва — это и большие возможности.

Но сейчас я смотрел на свои руки, покрытые свежими мозолями от сельской работы, и понимал, что не готов менять этот свободный степной воздух на столичную духоту.

— В Москву? — Белла стояла за спиной, положив руки мне на плечи. Её пальцы мягко массировали напряжённые мышцы.

— Не сейчас, — ответил я, накрывая её ладонь своей. — Звучит заманчиво, но всему своё время. В Москву нужно ехать с позиции сильного, а не просителем. Мы ещё не всё здесь доделали.

Вместо сборов в дорогу я отправился на плац. Степной ветер тут же выдул из головы остатки московских интриг, заменив их приятной острожной рутиной, по которой я так скучал в плену. А точнее, свободным процессом созидания (созидание кувшинов у Мехмеда не в счёт, свободой там и не пахло).

Остап гонял молодняк, и зрелище это было не для слабонервных.

— Ноги! Ноги держи, салага! — рявкал есаул, его физиономия становилась пунцовой от напряжения. — Ты пику держишь или девку за подол лапаешь? Упор должен быть такой, чтоб тебя конь с ног не сбил!

Я пристроился рядом, наблюдая, как пара