Ясырь 2 - Ник Тарасов

скорости вращения гранитного валуна зависело вращение самой планеты. Глина летела из-под пальцев послушной, влажной лентой, оседая на деревянных досках ровными рядами пузатых кувшинов и глубоких мисок. Для Мехмеда и его ленивой охраны этот стахановский порыв выглядел как окончательное, безоговорочное смирение сломленного раба, нашедшего утешение в труде. Для меня это была идеальная дымовая завеса. Под прикрытием фанатичной лояльности я методично откладывал лучшие образцы глазурованной керамики в сторону, формируя нашу будущую финансовую подушку.

Лукьян влился в этот ритм с маниакальной педантичностью. Толмач взял на себя продовольственный фронт. Каждый вечер, когда нам приносили деревянную бадью с чечевичной баландой, сушеные фрукты и грубые лепешки, он устраивал настоящее представление. Ловким, отработанным движением фокусника он отламывал солидный кусок сухого хлеба или цеплял со горсть фруктов и прятал добычу за пазуху широкой рубахи.

— Ещё пара дней, есаул, — шептал он мне как-то ночью, перекладывая сэкономленные крохи в наш тайник в дальнем углу мастерской. Шуршание сухой ткани казалось оглушительным от страха быть замеченными. — На трое суток постного пайка мы уже наскребли. Желудок скрутит, конечно, но ноги таскать сможем.

Глава 7

Пока Лукьян играл в запасливого грызуна, я расширил радиус своих легальных вылазок. Ссылаясь на то, что ближние залежи породы истощились, я уходил за глиной все дальше вверх по изгибам горного ручья. Охрана давно махнула на меня рукой, предпочитая дремать в тени. Я карабкался по скользким камням, продираясь сквозь колючий кустарник, пока не наткнулся на то, что искал. Узкая, почти звериная тропа уходила круто вверх, петляя среди скальных выступов прямо к перевалу. Каменистая, осыпающаяся под ногами, но вполне проходимая для человека, которому нечего терять.

Заодно я скрупулезно фиксировал распорядок дня нашей главной головной боли — Юсуфа. Этот надсмотрщик, так и не простивший мне публичного унижения, сверлил меня взглядом при каждой встрече, но его график оказался предсказуемым до зубовного скрежета. Точнее — изменения в его графике. Возможно, временные. Выяснилось, что по вторникам и пятницам с утра он неизменно седлал мула и отбывал по каким-то своим делам или по заданию Мехмеда в нижнюю деревню, возвращаясь лишь к ночи. В этой стене охранного режима зияла брешь — окно возможностей.

При этом следующий масштабный обжиг, когда жар кирпичной ямы достигал предела, выпадал на среду. Юсуф гарантированно будет торчать в усадьбе, принюхиваясь к дыму. Расклад получался рискованным, но жизнеспособным: мы сбиваем железо с ног толмача в среду ночью под рев пламени, а уходим в пятницу.

Двое полных суток Лукьяну придется играть роль закованного каторжника. Если кто-то из стражи присмотрится к его лодыжкам и заметит отсутствие запорного штифта — нас освежуют на месте.

— Смотри сюда, посадский, — я присел на корточки, крутя в замазанных глиной пальцах тонкий обрезок жесткой проволоки, случайно выковырянной из старого хлама за конюшней. — Штифт я выбью намертво. Но кольца ты оставишь на ногах. Мы проденем вот эту стяжку в ушки, загнем внутрь, чтобы не царапала кожу. Со стороны — монолит окова. Главное — волочи ноги, как и раньше, не поднимай их высоко. Шаг должен быть коротким, шаркающим. Звенеть они, вероятно, будут чуть иначе, глуше, так что лишний раз по двору не танцуй.

Подготовка инструмента заняла весь вечер. Я долго точил тупое жало зубила о гладкий речной камень, добиваясь приемлемой остроты кромки. Затем уложил на гранитный валун кусок ржавого железа и несколько раз опустил на него молоток, регулируя хват рукояти. Мне требовалось вычислить идеальный угол и мощь кинетического удара. Смазать нельзя. Если я начну лупить по заклепке как пьяный дятел, звон перекроет даже гул печи. Один, максимум два сокрушительных, акцентированных пробития — и штифт обязан вылететь из пазов.

Схрон с нашей контрабандной валютой уже ждал своего часа. С учётом моих последних добавлений там было восемь расписных плошек и четыре небольших пузатых глазурованных кувшина — всё это добро я тщательно обмотал грязными тряпками, чтобы не побить глазурь о камни и друг о друга. С этим товаром портовые контрабандисты Синопа станут куда сговорчивее.

План в моей голове приобрел абсолютную математическую четкость. Утром в пятницу, после ухода Юсуфа, мы спускаемся к ручью. От усадьбы до перевала по тайной тропе — четыре часа предельно жесткого, рваного темпа в гору. Это самая критическая фаза. Если нас хватятся до того, как мы перескочим хребет, начнется охота с собаками. Дальше — сутки изнурительного спуска по каменной долине к побережью. Оттуда до портовых огней Синопа — еще половина дневного перехода по кромке прибоя. Итого двое, ну пусть трое суток из-за дыхалки Лукьяна. Воды по пути в избытке, горные ручьи журчат на каждом шагу, а сухарей в холщовом мешке хватит, чтобы не потерять сознание от голода.

Вечер среды обрушился на долину Дикмен густыми, фиолетовыми сумерками. Кирпичное нутро обжиговой печи полыхало, исторгая из узкого зева раскаленный, дрожащий воздух. Мы с Лукьяном сидели прямо на земляном полу, методично отправляя в прожорливую пасту дубовые поленья. Огонь отбрасывал на лицо толмача рваные, оранжевые тени, подчеркивая заострившиеся скулы и запавшие глаза.

Я подцепил рогатиной очередной чурбак, втолкнул его в самый центр пекла и повернул голову к напарнику.

— Страшно? — спросил я тихо, почти не разжимая губ, чтобы звук растворился в треске горящей древесины.

Лукьян оторвал взгляд от гипнотического танца искр и посмотрел на меня. В его сузившихся зеницах больше не было той трусливой паники, что я наблюдал в первые дни на террасах.

— Страшно было на галере, Семён, — произнес он ровным, сухим тоном, в котором сквозила ледяная рассудочность. — Когда до меня дошло, что я так и подохну там. Прикованный за ногу к деревянной банке, захлебываясь в собственном и чужом дерьме, под визг надсмотрщика. Страшно было оттого, что никто в целом мире даже имени моего не узнает, когда меня просто швырнут за борт на корм рыбам.

Он взял прутик, поворошил ближайшие угли, выбивая сноп раскаленных звезд.

— А сейчас… нет. Сейчас мы хоть что-то делаем полезное, есаул. Пусть и лепим эти чертовы горшки сутками напролет. Мы шевелимся. Мы пытаемся.

Я молча кивнул, нащупывая свободной рукой холодную, обмотанную тканью рукоять молотка, спрятанного под циновкой. Жар печи гудел в полную силу, перекрывая звуки засыпающей усадьбы. Час пробил.

* * *

Я взял жёсткую полоску сыромятной кожи под верстаком. Её пришлось аккуратно срезать с остатков старого лошадиного ремня, который валялся за конюшней. Ткань оказалась плотной, задубевшей, пропахшей кислым дегтем и конским потом. Я принялся обматывать эту ленту вокруг кованого