Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я дождался, пока миска остынет, и взял её в руки. Пальцы скользнули по гладкой, лакированной поверхности. Никакой шершавости. Налил внутрь воды — ни капли не просочилось. Внутри разлилось то самое острое, тягучее удовлетворение, которое испытывает создатель, заставивший мёртвую материю подчиниться своей воле. Это был продукт. И продукт дорогой.

Шикарно…

Гладкие, блестящие, непроницаемые для влаги кувшины стоили на рынках во много раз дороже простецкой пористой красной глины. Но чтобы воплотить этот план в реальность, мне придётся устроить локальную революцию. Убедить Мехмеда раскошелиться на постройку нормальной печи с ровным, управляемым жаром. И самое сложное — заставить его искать специфическое сырьё: свинец для флюса, правильную древесную золу и чистый речной песок.

Это была авантюра высшего порядка. Рискованная, наглая, но единственно способная подарить нам шанс на рывок к морю.

* * *

Мехмед явился на следующий день. Я нарочито небрежно поставил глазурованную миску на видное место, прямо у края навеса. Хозяин запнулся на полушаге. Его взгляд буквально примагнитился к блестящему боку посудины.

Он подошёл, взял её в руки. Долго вертел, подносил к свету, тер большим пальцем глянец, проверяя на прочность. Я видел, как под его кожей ходят желваки. Глаза османа зажглись математическим огнём. Он уже прикидывал, во что обойдётся эта грязь и за сколько её можно будет продать.

— Сколько таких сможешь делать? — выстрелил он вопросом, не отрывая взгляда от миски. Лукьян торопливо перевёл, заикаясь от волнения.

Я не спешил с ответом. Медленно вытер руки куском тряпки, выпрямился во весь рост и посмотрел Мехмеду прямо в лицо.

— Ровно столько, сколько ты сможешь дать мне свинца, ржавых железок и отличных, сухих дров, эфенди, — проговорил я ровным, уверенным тоном. — Но для такого дела наша выгребная яма больше не годится. Нужна нормальная, правильная печь из кирпича. И главное — время. Эту посуду приходится жечь дважды.

Мехмед скривил губы. Его внутренний торгаш боролся с природной скупостью. Побеждал, разумеется, первый.

— Хорошо, — кивнул он. — Будем строить печь. Я пришлю каменщика завтра же. Дрова будут. Первая партия этой красоты пойдёт мне в дом. Всё остальное — на продажу.

Он собрался было отвернуться, посчитав сделку закрытой, но я сделал шаг вперёд. Пора было выкладывать главный козырь.

— Мне нужно свободно двигаться, эфенди, — сказал я, повысив голос, чтобы Лукьян перевёл всё максимально точно. — Я должен свободно и легко ходить к ручью, чтобы выбирать правильную породу. Должен ходить к лесу за древесиной, к карьеру за песком. В этих железках я трачу на шаги половину дня, они мешают и утяжеляют. Я делаю вдвое меньше кувшинов, чем могли бы слепить мои руки. Пока я скован, ты буквально теряешь монеты каждый вечер.

Мехмед замер. Лицо его превратилось в непроницаемую маску. Я попал в болевую точку любого коммерсанта — упущенная выгода. Он смотрел на меня, взвешивая риски. Здоровый, сильный раб без цепей в десяти шагах от лесных троп. И целая гора золота, которую этот раб способен вылепить из грязи.

Тишина под навесом стала осязаемой. Я молчал, позволяя своему аргументу отлежаться в его голове.

— Кандалы сниму с одного, — процедил Мехмед, процеживая слова сквозь зубы. — С тебя.

Лукьян радостно охнул, но следующая фраза хозяина ударила толмача под дых.

— Но этот помощник остаётся в железе, — Мехмед ткнул пальцем в сторону побледневшего переводчика. Взгляд османа стал холодным, как лезвие ятагана. — Если ты сбежишь в горы, казак… ему конец. Я сдеру с него кожу живьем на центральном дворе. Понял?

Мехмед развернулся и ушёл, оставив нас переваривать условия.

Я опустил глаза на свои скованные лодыжки. Турок оказался не дураком. Он не подарил мне свободу. Он просто заменил ржавую железную цепь на невидимую удавку из моей собственной совести. Бежать одному, оставив Лукьяна расплачиваться за мой рывок кровью — означало продать ту самую человечность, которую я так бережно хранил в себе.

Мы уйдем вместе. Либо сдохнем здесь оба. Иного пути этот ублюдок мне не оставил.

* * *

Местный кузнец, пропахший окалиной и кислым табаком, присел на корточки у моих ног. В одной его руке был зажат массивный молоток с обтертой рукоятью, во второй — короткое, тупое зубило. Он даже не взглянул мне в лицо, лишь лениво сплюнул в пыль и приставил острие инструмента к заклепочному штифту на моем браслете.

Раздался резкий, оглушительный лязг. Вибрация от удара прошила берцовую кость, отдавшись тупым эхом где-то в колене. Кузнец крякнул, перехватил молоток поудобнее и ударил второй раз, вкладывая весь вес плечевого пояса. Штифт, проржавевший и погнутый, жалобно скрипнул. Третий удар разорвал металлическую связку. Кольцо с сухим стуком упало на рассохшуюся землю. Сначала левая нога, затем последовала и правая.

Кузнец поднялся, собрал свой инструмент, вытер пот со лба грязным предплечьем и молча удалился, не проронив ни звука.

Я остался стоять под навесом. Мозг отдал команду сделать шаг, но тело отреагировало колоссальным сбоем программы. Нога, лишенная привычного железного балласта, взмыла над землей с такой пугающей легкостью, словно я внезапно оказался на Луне с ее заниженной гравитацией. Ступни коснулись грунта. Мои голые подошвы вдруг ощутили каждый мельчайший изгиб поверхности — колкий кварцевый камешек, сухую травинку, шероховатость втоптанной золы.

В колени словно залили кисель. Они предательски подогнулись, заставив меня судорожно схватиться за опорный столб из виноградной лозы, чтобы не рухнуть лицом в собственную заготовку. Ощущение было настолько пронзительным, что перехватило дыхание. Я медленно, неверяще провел пальцами по щиколоткам. Кожа там превратилась в сплошной бугристый рубец. Вмятины от кандалов, отполированные долгими неделями каторги, въелись в плоть. Они еще очень не скоро сойдут, напоминая о галере и потных переходах, но прямо сейчас я мог расставить ноги, прыгнуть, ударить. Да я мог бы станцевать партию белого лебедя на сцене Мариинки, если бы кто-то удосужился выдать мне пачку.

Описываемые ощущения скорее можно было бы назвать соматическими, чем буквальными, но факт оставался фактом — после снятия кандалов я порхал словно бабочка. Осталось только… ужалить как пчела.

Глава 6

— Есаул… — просипел Лукьян со своего места у корыта, широко распахнув глаза. — Ты как там? Стоишь?

— Стою, Лукьян, — процедил я, выпрямляя спину и пробуя перенести вес с пятки на носок. — Стою. На двух своих. Без гирь.

Мехмед не стал откладывать дело в долгий ящик. На следующее же утро к нам под навес пожаловал угрюмый грек-каменщик с целым арсеналом мастерков и тесаков. Хозяин виноградников дал добро на возведение правильной печи.

Мы провозились три