Ясырь 2 - Ник Тарасов

Потянулись минуты ожидания. Одна. Вторая. Я напрягал слух до боли в барабанных перепонках, пытаясь вычленить из шума огня чужеродные звуки за пределами нашего лозового навеса. Ничего. Ни топота подкованных сапог, ни гортанных окриков охраны. Где-то далеко, на склонах ущелья, тоскливо завыл одинокий шакал. Собаки Мехмеда на него даже не гавкнули. Усадьба спала.

Очередной крупный камень в кладке нашей огненной норы не выдержал перепада температур и выбросил осколок прямо в сердце топки с сухим, хлёстким выстрелом.

Мой молот опустился в третий раз.

Ржавый штифт с омерзительным скрежетом, напоминающим крик раздавленной мыши, всё-таки выскочил из паза. Крошечный кусок железа звякнул о гранитную плиту и резво укатился куда-то в спасительную темноту. Левое кольцо нехотя разомкнулось. Красноватая, истёртая кожа на лодыжке Лукьяна оказалась на свободе.

Толмач издал совершенно нечеловеческий звук — что-то среднее между задавленным в зародыше рыданием и судорожным всхлипом утопающего, которому наконец дали глотнуть воздуха. Он тут же в панике зажал себе рот обеими загрубевшими ладонями, вытаращив на меня безумные, блестящие от влаги глаза.

— Тс-с-с, — яростно зашипел я, выразительно приставив палец к губам. — Соберись, посадский. Ещё половина работы.

С правой ногой дело пошло значительно быстрее. Рефлексы уже записали в мышечную память нужный угол лезвия и необходимую мощь удара. Я терпеливо дождался следующего акустического всплеска пламени, когда рыжий язык огня рванул из зева с новым рёвом, и ударил в четвёртый раз. На этот раз уже точно, метко, наверняка. Со знанием дела.

Штифт вылетел чисто, даже не звякнув, и мягко шлёпнулся в кучу сухой глины под корытом. Кольцо распалось.

Лукьян рухнул на задницу. Он сидел на утоптанной земле, нелепо раскинув освобождённые ноги, и пялился на разомкнутые железные дуги с таким благоговением, с каким голодный смотрит на ломоть хлеба. Его губы безостановочно, беззвучно шевелились. Не то молился всем известным святым, не то трёхэтажным матом благодарил свою удачу — разобрать было невозможно.

Но времени на сопли и сантименты у нас не предвиделось. Я отложил инструмент, вытащил из кармана заранее приготовленные отрезки проволоки и придвинулся к ногам толмача. Быстрыми, выверенными движениями я продел металлическую нить в освободившиеся ушки колец, стянул их вместе и загнул концы внутрь, маскируя следы взлома двумя увесистыми камнями, зажатыми в кулаках. Миссия выполнена.

Глава 8

Снаружи конструкция выглядела монолитной оковой, запертой наглухо. Юсуф должен был увидеть именно это. Но при хорошем, направленном рывке проволочная стяжка выскочит с такой же легкостью, как пробка из бутылки.

— Поднимайся, — скомандовал я приглушённым шёпотом, похлопав его по колену. — Пройдись. Проверь баланс.

Лукьян, кряхтя и опираясь руками о землю, неуверенно встал. Ноги у него откровенно тряслись. Он сделал пару шагов вдоль нашего производственного верстака. Металлические кольца послушно заскользили по коже, но звук… Звук изменился. Вместо слитного, гулкого бряканья запертого замка, сейчас раздавалось глухое, жестяное позвякивание неплотно пригнанных деталей.

Я поморщился, оценивая риски. Отличит ли Юсуф эту тональность от привычной? Вряд ли он обладает музыкальным слухом, но проверять не хотелось.

— Шаркай, — сухо бросил я, останавливая его рукой за плечо. — Ступню от земли не отрывай больше, чем на ширину ладони. Волочи подошвы, как ты этот месяц волочил. И даже не вздумай прибавлять шаг перед охраной. Этот шакал почует смену темпа, как гончая — каплю крови.

Лукьян нервно сглотнул, кивнул, а затем на его грязном лице вдруг расплылась кривая, почти истеричная ухмылка.

— Ну ты даёшь, есаул… — он тихо, с сарказмом прыснул. — Я думал, мы сейчас эти железки в кусты зашвырнём. А ты просто штифты на проволоку сменял. С чего мне теперь радоваться? Что поменялось?

— Шутник хренов, — я криво улыбнулся в ответ, оценив то, что у него прорезался юмор тролля.

Я опустился на колени и принялся методично прочёсывать пальцами пыль вокруг гранитной плиты. Оставлять вещдоки здесь было равносильно самоубийству. Вскоре оба ржавых штифта оказались в моей ладони. Я небрежно размахнулся и щелчком отправил их прямиком в жерло печи, где они моментально затерялись в ослепительно ярких россыпях древесных углей.

Молоток и спасительное зубило полетели на своё законное место — в дальний угол, под промасленную тряпку. Ни единой свежей вмятины, ни светлой царапины. Обычный хлам обычного ремесленника.

Остаток этой безумной ночи мы провели в режиме штатной работы. Поочерёдно сидели у топки, скармливая огню поленья и следя за температурой. Обжиг глазури должен был завершиться идеально. Любой изъян в товаре, любое отклонение от производственного графика сразу же вызвало бы у Мехмеда уйму вопросов и привело бы его под наш навес с ревизией.

Только перед самым рассветом, когда пламя начало неохотно спадать, я позволил себе рухнуть на жёсткую циновку. Закрыл глаза, пытаясь заставить взвинченное тело расслабиться хотя бы на жалкий час. Но сна не было. Внутри, под рёбрами, мелко вибрировало возбуждение, кончики пальцев неприятно покалывало. Вместо темноты перед закрытыми веками непрерывно крутилась топографическая кинохроника: вот расщеплённый ударом молнии каштан у кромки леса, вот мелкий, усеянный галькой брод через ледяной ручей, вот изнурительный подъём по коварной осыпи, ведущий прямо к гребню перевала.

Чтобы не зависеть полностью от моих «натюрмортов» на листах, так как в побеге важна скорость, я прокручивал этот маршрут снова и снова, доводя до автоматизма каждый поворот, пока сквозь редкие прорехи в камышовой крыше не начал сочиться мутный серый свет анатолийского утра. Завтра пятница. Завтра всё решится.

* * *

Четверг начался со штатной, осточертевшей колотушки по медному котлу. Звук разорвал туманную утреннюю тишину, ударив по нервам. Я заставил себя медленно, неохотно подняться с продавленной циновки, натягивая на лицо привычную маску сонной, тупой покорности. Мышцы затекли от ночного холода, но я запретил себе резко потягиваться или разминать плечи. Раб должен просыпаться с трудом, словно сама жизнь для него — бремя.

Взяв плетёную корзину, я побрел к ручью. Влажный горный воздух обжигал легкие, под ногами хрустели мелкие камешки. Я опустился на колени у кромки воды, погружая руки в ледяную жижу. Ледяная вода привычно свела пальцы. Каждое мое движение было отрепетировано до звериного автоматизма. Сгрести породу, откинуть пучок водорослей, бросить ком на дно корзины. Но сегодня под этой механической рутиной бурлило глухое возбуждение.

Я чувствовал себя беглым зеком, который переоделся в форму надзирателя и идет прямо через главный КПП. Любая микроперемена в мимике, чересчур быстрый шаг, слишком осмысленный взгляд — всё это могло стать смертным приговором. Я