Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

может в лирического героя нассать и так далее. Везде этот физиологизм. Конечно, он имеет обоснование в природе художественного языка. Это тебе понятно, ты историк этого языка. Я же, как культуролог, занимающийся именно тоталитаризмом, вижу в этом приеме фокусировку на перспективе «я», которое участвует в исполнении приказа, на ответе «есть», возникающем в присутствии этого физиологического плана. Зачем он присутствует? По-моему, ответ банален: затем, чтобы было понятно, что это отвратительно, причем не только на уровне умозаключений, но и элементарных смысловых ощущений. С самого первого куплета песни мы понимаем, что лирическое я участвует в чем-то, что отвратительно, что физиологически отвратительно. И, тем не менее, оно в этом участвует, потому что велят. Здесь и аналитика, и то, что с помощью чисто эстетических категорий ярко выражается позиция, которая позволяет выступать лирическому герою как кому-то нетождественному предполагаемому автору.

Ю. Д.: Либо лирический герой не тождественен субъекту. Здесь надо в терминологии как-то определиться. А это сделать довольно сложно, потому что перед нами, как мне представляется, очень необычная разновидность ролевой лирики.

Я. С.: Не автору, скорее всего, а адресанту сообщения.

Ю. Д.: Когда мы не видим отчетливой маски, мы видим вроде бы прямой монолог субъекта. Но по целому ряду параметров мы понимаем, что субъект здесь, очевидно, находится в конфронтации с тем, кого ты назвал адресантом.

Я. С.: Да, методологическая проблема нашего разговора состоит в том, что если мы говорим о некоторой прагматической связи между адресатом и адресантом, то это немного противоречит литературоведческой догме о том, что автора мы не трогаем.

Ю. Д.: Но здесь мы имеем в виду не биографического автора, а того, кого называют автор-творец. Понятие «адресант» будем использовать тогда, как синоним «автора-творца». Похоже, что сама эта идея, вынесенная в заглавие альбома и песни, само слово «тоталитаризм» достаточно четко реализуется в структуре текста непосредственно. У нас получается четыре куплета. И каждый куплет построен по примерно одинаковой модели. Сначала идут четыре назывных предложения, два из которых содержат собственно экспликацию заглавия, и только в пятом предложении, которое уже не является назывным, оно двусоставное распространенное в каждом случае, дается какое-нибудь событие. Причем события выстраиваются во вполне единый сюжет: существование биологического человека, который со всей очевидностью отождествляется с собакой Павлова. То есть человек, который существует за счет инстинктов, за счет рефлексов, потому что желудочный сок реализуется той самой слюной. И как раз это все и одобряется. Можно ли как-то с точки зрения структуры текста увидеть расхождение автора-творца и субъекта?

Я. С.: Конечно можно. Если отбросить начало всех куплетов и оставить только события, как ты говоришь: во-первых, «собаки Павлова исходят слюной», во-вторых, «мы все выделяем желудочный сок», в-третьих, «одобряем тотальный рефлекс», а в-четвертых, «мы все одобряем тоталитаризм». Это событийность разного уровня, потому что в первом и втором случае мы имеем дело с констатацией именно, так сказать, физиологического события, а потом, в следующих случаях, с констатацией события психологического, ментального. Мы переходим от физиологического плана к ментальному.

Ю. Д.: Но сохраняется физиологизм в слове «рефлекс». Тем более, он связан с собакой Павлова и желудочным соком.

Я. С.: Да. Потому что «мы» выделяем этот желудочный сок. Это взгляд извне. Это диагноз. В этом контексте можно оставить это «мы», посмотреть просто на эти события. Здесь «мы» как в песне «Есть!», мы – «подопытный экземпляр». Тут, конечно, перспектива меняется. «Мы» остаемся этим «подопытным экземпляром», но смотрим на это глазами того, кто проводит эксперимент. Во-первых, констатируется то, что собаки Павлова исходят слюной, что некоторые «мы» – это в данном случае «они», потому что «мы» – экземпляр, подлежащий описанию. Констатируется выделение желудочного сока. Во-вторых, констатируется одобрение тотального рефлекса. И с разных позиций достигаются эти констатации. В первых двух куплетах имеется перспектива ученого, который проводит эксперимент. С другой стороны, за счет «мы одобряем», возвращается внутренняя аналитическая перспектива, перспектива: «Мне велели – я ответил: „Есть!“». А значит, в первом случае – «мы выделяем желудочный сок» и «собаки Павлова исходят слюной» – у нас лирический субъект, который является наблюдателем, и он абсолютно тождественен кому-то, кто проводит эксперимент. Во фразе «мы выделяем желудочный сок» тоже присутствует позиция лирического героя, тождественная позиции экспериментатора, но слово «мы» одновременно направляет эту фразу на ее другое понимание. Это уже фраза, где кто-то нас описывает, и мы описываем самих себя. «Мы все одобряем тотальный рефлекс» – это событие чисто ментального плана. Лирический герой уже не экспериментатор, он подопытный экземпляр. «Мы все одобряем тоталитаризм» – это даже не констатация лирического героя с позиции подопытных «мы». Это уже окончательный диагноз, окончательный ответ. По сути, там разные лирические герои. В каждом из куплетов соотношение адресанта и лирического героя варьируется.

Ю. Д.: Оно, конечно, никогда не дойдет до тождества, но степень конфронтации будет вариативна. И, похоже, что в начальной альбомной версии нигде нет слова «террор». А в печатной версии оно появляется – «красный террор», «тотальный террор».

Я. С.: «Красный террор» на определенном этапе советской истории являлся даже нейтральной категорией. Он имеет исторические корни и соотносится напрямую с советской мифологией. Применительно же к тексту Летова надо еще иметь в виду контекст эпохи, в котором тоталитаризм и его практики начинают определяться с помощью категории террора. События 1937 года и соседних лет именно тогда, во второй половине восьмидесятых, начинают описываться с помощью понятия «большой террор». Я думаю, что причиной таких варьирований этих определений могут быть элементарные ошибки, спонтанные решения во время концертов. С другой стороны, это варьирование остается как бы в радиусе допустимых вариаций, потому что все понятия, связанные как с советской мифологией, так и с террором и с рефлексией тоталитаризма, являются ключевыми понятиями общественного дискурса тех лет.

Ю. Д.: Еще, я думаю, для современного слушателя и современного читателя не может не броситься в глаза, что слово «тоталитаризм» не является производным для слова тотальный. Это все-таки разные понятия, но у меня складывается ощущение, что Летов их отождествлял. Что для него вот это тотальное – это прилагательное, произведенное от существительного «тоталитаризм». Хотя если посмотреть с языковой точки зрения, все-таки «тотальное» это немножко другое.

Я. С.: «Тотальное», конечно, не синоним «тоталитарного». Но я вижу в Летове аналитика, в Летове-авторе этого конкретного альбома. Тотальность – это одно из качеств тоталитаризма. А все эти качества анализирует Летов. С одной стороны, у нас тотальность, с другой – тотальные «мы», участие «я» в этом тотальном «мы». И что означает это тотальное «мы»? Означает автоматическое выполнение приказов. А