Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Башлачёва – искажение известного выражения. Какой смысл получается от замены «становятся» на «умирают»? Ведь в обоих случаях – и в пословице, и в песне – антонимы к слову «рождаются», но совершенно разные смыслы по отношению к человеческой жизни.

Д. Д.: Ну, во-первых, Летов не меньше Башлачёва, кажется, работал с деконструкцией мемов. Так что это как раз в порядке вещей. А во-вторых, здесь как раз включается ситуация, вообще характерная для Летова: трансформация субъекта, или персонажа, или вообще всякого возможного актора в некой «предельной» ситуации. И война, конечно, относится к таким ситуациям. Для Летова значимым было обретение некой «подлинной идентичности» в лиминальной зоне: ср. «Не бывает атеистов в окопах под огнем». Солдат становится солдатом в момент гибели (хотя более нейтральное «умирают», а не «гибнут», например, создает гораздо более широкий контекст восприятия), то есть его идентичность связана с присутствием в точке «финальной переходности». И здесь оказывается, что Летов деконструирует предшествующее выражение очень специфично: он его как бы расшифровывает. Солдатами «не рождаются», а, действительно, «становятся», но, уточняет Летов, «становятся», потому что «умирают». Возникает естественный вопрос: для кого «становятся», когда «умирают», кто обозначает умершего (или умирающего? – здесь, кстати, еще и игра с аспектологической двусмысленностью, с неявственным характером события, длящегося или завершенного) именно как умершего? Это точка зрения актора – «солдата»? Или внешнего наблюдателя? Все эти многовариантности не могут быть сведены к одной-единственной интерпретации, исходя из текста, и это усиливает его семантическую нагруженность.

Ю. Д. В таком случае хочу спросить, какой смысл несет в контексте песни слово «солдаты»?

Д. Д.: Здесь надо бы понять, в какой степени перед нами протестное высказывание, а в каком, так сказать, ставящее общие вопросы антропологии и онтологии. В первом случае, кажется, будет актуализироваться бессмысленная жертвенность в рамках некоторой социальной и идеологической системы, во втором – та самая «финальная переходность», о которой я говорил выше, своего рода «становление в смерти». И в том и в другом случае «солдат» – самоочевидная метафора (хоть для инструмента системы, хоть для внешнего восприятия проходящего внутреннюю трансформацию субъекта или актора).

Ю. Д.: Прием искажения устойчивого выражения встречаем в песне Летова и в начале каждого куплета. Трансформируется выражение «Свято место пусто не бывает». И если в первом куплете, в самом начале песни, оно почти тождественно «оригиналу» («свято место не бывает в пустоте», впрочем, и тут тождество очень относительное, ведь можно прочитывать и совсем не так как в пословице), то далее идут искажения. И что интересно, на этом базируется структура всей песни. В первом и третьем куплетах речь о том, в чем не бывает свято место (в пустоте и в чистоте). Во втором и четвертом – без чего не бывает свято место (без врага и без греха). Как связать в смысловом плане систему из этих четырех искажений пословицы с искажением пословицы в рефрене, которым каждый куплет завершается?

Д. Д.: Изменяющиеся фразы, переходящие из куплета в куплет, вообще нередки у Летова. В разных случаях этот прием можно понимать по-разному; здесь же, по всей видимости, речь должна идти о, своего рода, очерчивании и уточнении смыслового поля. Описываются разные стороны того финального обнаружения актора в качестве «солдата», которое подчеркивается в рефрене. «В пустоте» – то есть вне вынужденной социализации, без которой невозможна смерть в статусе «солдата»: «Один в поле не воин». Внесоциальный факт рождения тут противопоставляется акту гибели внутри «коллективного тела»: умирает человек, конечно же, сам, но внешний взгляд постулирует гибель (шире, смерть) именно «коллективного тела» «солдат» (множественное число здесь принципиально, конечно). «Солдатам», естественно, соположен «враг», без него невозможна финальная трансформация. Точно так же финальное становление солдатом не возможно без антропологических изменений – «в чистоте», «без греха».

Ю. Д.: Теперь о том, какие смыслы формируются в тех действиях, что содержат в себе куплеты. Действия эти ведь во многом основаны на антитезах, порою здесь столь характерные для поэтики Летова сложные оксюмороны. Можно посмотреть на отдельные эти действия, можно на всю систему… Но самое важное, что каждая группа действий завершается словом «ведь», что устанавливает между действием куплета и рефреном причинно-следственную связь. Можно как-то представить смысл этой связи?

Д. Д.: Куплет развертывает заданные первой (изменяемой) строкой формы трансформации актора (поясню все-таки: то, что в данном случае актор в каком-то смысле коллективный и / или обобщенный, не принципиально), то есть собственно (и пусть оксюморонно, но вполне ясно при том) демонстрирует «мотивирующий фон», ведущий к превращению в солдата. Композиция каждого куплета, таким образом, предстает трехчленной: заданные условия / формы их осуществления / неизбежный результат (один и тот же – здесь куплеты схлопываются в одну точку). Стоит подчеркнуть, что, в отличие от многих других песен Летова, здесь развитие скорее носит кумулятивный характер. Перед нами не поэтический сюжет, а, скорее, набор постулатов, подтверждаемых примерами. Кстати, может именно в этом отсутствии видимого движения причина сравнительно малой популярности песни?

Ю. Д.: Некоторые выражения кажутся отсылкой к предшествующим текстам культуры – «котлован», «красная тряпка», «шинель»… Можно ли говорить о какой-то особой функции «чужого» слова в этой песне?

Д. Д.: Собственно, несколько заостряя свою мысль, скажу, что слово в этой песне вообще «чужое» – это набор «превращенных» или «взломанных» концептов, описывающих ту реальность, в которой «смерть солдатов» должна восприниматься как естественный результат происходящего. Приводимые примеры «чужого слова» как прямо цитатного отсылают не столько к цитируемым текстам, сколько к их стертой репрезентации в пространстве отчужденных слов.

Ю. Д.: Два раза в песне встречается цветообозначение «красный»: «красная тряпка» и «красный флаг». Есть ли соображения по поводу семантики цвета в контексте песни?

Д. Д.: В данном случае не думаю, что эта семантика как-то особенно должна трактоваться: «красный флаг» – очевидная синекдоха того режима, который (на одном из уровней) и представляется местом действия, но вообще оба выражения, думаю, можно понимать в общем ряду отчужденных концептов.

Ю. Д.: Субъект в песне не эксплицирован, но он, конечно, есть. Можно ли на основе всего сказанного выше каким-то образом обозначить позицию этого субъекта? И как она связана с авторским мироощущением?

Д. Д.: Авторское мироощущение, как можно его реконструировать для времени создания текста, вообще связано с большим смысловым разрывом: перед нами последний этап, связанный с, условно говоря, «антитоталитарной риторикой»; вслед за этим этапом последует довольно резкая переоценка ценностей и смена установок. В этом смысле логика летовского субъекта не столько апокалиптична, сколько, повторюсь, трансгрессивна и лиминальна: «солдатами умирают», обозначая некоторый кардинальный разлом. «Свято место» возможно только при разного