Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

все хорошо, нам говорили, что руководство страны думает о том, как сделать нам хорошо, а оказывается плохо. А они-то, правда, хотели, чтобы было хорошо. Здесь это очень прямым текстом сказано. И что интересно: «Что мы сеем – то и пожинаем». Опять возникает эксплицированный субъект. Летов здесь не абстрагируется от тех, кто порождает геноцид, трибунал, формирует закон. Это мы и есть. Потому что мы хотим, чтобы было хорошо. Но наши желания почему-то, претворяясь в жизнь, показывают, что все плохо.

А. К.: И вот на этом витке дискуссии, мы приходим к удручающему выводу, что те «они», которые там во втором куплете – это тоже «мы».

Ю. Д.: Идет полное слияние субъекта, адресата и объекта в некоего квазисубъекта или сверхсубъекта. Очень интересно получается.

А. К.: И в связи с этим, я добавлю одну вещь. В тексте задается некоторая инерция: пуля учит жить, камень учит плавать, гуманизм порождает геноцид, правосудие – трибунал, отклонения – закон, а дальше интересный поворот. Вроде бы на первый взгляд подводится итог. Но стоит вдуматься в поговорку: «Что мы сеем – то и пожинаем». Ведь речь идет об одном и том же. Не то что гуманизм каким-то образом превратно понимается, искажается и ведет к геноциду, а на самом деле гуманизм и есть геноцид. Вот здесь я как раз вижу очень жесткую пародию на диалектический материализм, который утверждал, что существует единство и борьба противоположностей. Вот здесь единство противоположностей, но ведь и борьба тут тоже есть. Буквально, противоположности тождественны.

Ю. Д.: И при этом опять-таки основа парадоксальности летовского художественного мира: противоположности отождествляются, но при этом они не перестают быть противоположностями. Гуманизм противостоит геноциду, но гуманизм – это и есть геноцид. Правосудие противостоит трибуналу, как худшей форме судебной инстанции, но правосудие – это и есть трибунал. И так дальше везде. По большому счету, «Философская песня о пуле» даже этот момент летовской поэтики в себя вобрала. Когда, действительно, берутся некие крайности, одна хорошая, другая плохая, показывается, что эти крайности, в сущности, одно и то же, причем одно и то же со знаменателем «плохо». Но при этом они остаются крайностями: одна хорошая, другая плохая. И субъект признает себя творцом этого.

А. К.: Да. И я бы еще добавил, что здесь есть такой мотив воспитания. Этот мотив воспитания очень важен. Везде рефреном идет мотив обучения-воспитания.

Ю. Д.: Совершенно верно. Пуля – учи, камень – учи, каземат – научи, атеист – научи. Это еще и просьба об обучении. Субъект «я сам» обращаюсь к неким инстанциям, чтобы они меня учили. Не они говорят, мы тебя научим, а я сам прошу их научить себя. Это такой дидактический момент.

А. К.: С одной стороны, дидактический, а с другой стороны… Философичность этой песни в том, что она не просто про какие-то жизненные обстоятельства, а про сознание, я бы даже сказал, про эпистемологический уровень осмысления проблемы. В этой связи мне особенно нравится последняя строфа или последний припев, где он рассуждает о том, «кто бы мне поверил, если б я был жив», «если б я был трезв», «если б я был прав», «если б я был умен». В этот момент как бы аннулируются все эти обучения. Вся рациональность, вся мудрость, которую он, так или иначе, в этом мире усвоил от пули, от камня, от каземата, все это аннулируется. Потому что субъект не умен. У него как бы нет ума. И это позволяет ему выпасть из этой системы координат.

Ю. Д.: И вот эта условная конструкция «если б я» заставляет нас, несмотря на всю свою риторичность, представить субъекта. Что он не жив (то есть мертв), не трезв (то есть пьян), не прав (то есть ошибается или даже лжет) и не умен (то есть глуп). Таким образом, мы можем представить субъекта как мертвого, пьяного, ошибающегося и глупого. И что интересно, эта структура с «поверил» связывается с предыдущим кусочком «атеист, научи меня верить». Получается, что ближе к финалу песни у нас одним из главных мотивов становится мотив веры. Причем веры в широком смысле, не только в религиозном. Не такой уж это и парадокс, просить атеиста научить субъекта верить. Ведь так же пуля учит меня жить, не только убивая, но и заставляя жить дальше. Так же камень может научить меня плавать, если потянет ко дну, и я буду в большей степени сопротивляться, стремиться к жизни и смогу научиться плыть. Точно так же понять, что такое воля, я смогу, только лишившись этой воли в каземате. И каземат, таким образом, научит меня воле. Точно так же атеист, от обратного, может научить меня вере: я посмотрю на этого атеиста и скажу, что хочу верить, потому что не хочу быть таким, как он. Точно так же агитатор, который… Понятно, почему тут возникает агитатор. Это опять-таки контекстуально закат советской эпохи, где функция агитатора сводилась к тому, чтобы научить человека не думать, а навязать ему некие знания, чтобы человек уже дальше мыслил так, как навязал ему агитатор, не пытаясь искать какие-то свои мысленные ходы. Но, пообщавшись с агитатором, любой нормальный человек вопреки этой агитации научится думать. Если взглянуть внутрь, здесь нет этого парадокса. Действительно, все эти инстанции научат меня тому, о чем я прошу научить, включая и пулю, которая научит жить.

А. К.: Но в то же время для субъекта все равно эти противоположности существуют. Да, конечно, учат от противного или вопреки. И это вопреки, сопротивление сохраняется в любом случае.

Ю. Д.: И таким образом мы опять возвращаемся к тому, что мы увидели: борьба и единство противоположностей, гуманизм порождает геноцид и дальше по куплетной части. Мы опять-таки видим здесь характерную особенность летовского художественного мира, когда дается некий тезис, потом этот тезис вроде бы чем-то опровергается, а потом получается из этого опровержения, из этого тезиса такой синтез, в котором и тезис, и опровержение все равно остаются самими собой, но синтезируются.

А. К.: Я к этому рассуждению буквально добавлю две вещи. Действительно, от «атеист, научи меня верить» и дальше следует целая развертка про эту веру, где есть глагол «поверил». Если атеист учит, то возникает вопрос: кого? Меня, субъекта. А в куплете мы видим мену: субъект перемещается на позицию атеиста. Может быть, он и не атеист, это такая плавающая инстанция субъекта. Он одновременно и жертва, и палач, и атеист, и тот, кого атеист пытается отучить или научить верить.