Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Так кто погиб в генеральном сраженьи

Кто погиб в гениальном поражении

За полную чашку жалости

В сталинградской битве озверевшей похоти?

Самолет усмехнулся вдребезги

В бугорок обетованной земли

Самолет усмехнулся вдребезги

В бугорок обетованной землицы

А свою любовь я собственноручно

Освободил от дальнейших неизбежных огорчений

Подманил ее пряником

Подманил ее пряником

Изнасиловал пьяным жестоким ботинком

И повесил на облачке, словно ребенок

              СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ

              СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ

              СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ

              СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ

       Словно иней, сердобольный смех

       Словно иней, сердобольный смех

       Словно иней, сердобольный смех

       Славно валится на…

                               на…

                               на РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ

А вечность пахнет нефтью…

Ю. Д.: Тема беседы – песня Егора Летова «Русское поле экспериментов». Саша, когда вы выбрали эту песню, я, честно говоря, немного испугался, потому что, действительно, особенность поэтики Летова, такая внешняя формальная особенность, во многом состоит в том, что у него есть очень много коротких песен. Но при этом есть несколько, скажем так, сверхдлинных. Помимо «Русского поля экспериментов», можно вспомнить «Насекомых» и «Прыг-скок». Однако уникальность «Русского поля экспериментов» отнюдь не только в длительности звучания. Например, ее уникальность в том, что она присутствует на каком-то немыслимом количестве альбомов, огромное количество раз она исполнялась на концертах и она дала название первой большой книге, в которой были зафиксированы тексты Летова как полноценные стихотворения. Напомню, что это знаменитая «черная книга» авторства Константина Рябинова, Янки Дягилевой и Егора Летова. Она называется «Русское поле экспериментов». То есть песня уникальна даже в пределах наследия Летова. Но уникальность не только в таких формальных вещах, уникальность и в структуре текста, в поэтике.

А. Я.: Я бы хотела, прежде всего, дополнить обозначенный вами ряд формальных вещей, которые выделяют «Русское поле экспериментов» из общего корпуса летовских текстов. Я бы в их числе обозначила мнение самого автора: «Это лучший мой альбом, мой запредельный уровень прыжка выше собственной головы, самая заглавная песня». То есть Летов выделяет ее. Но здесь есть и еще один момент, который, если рассматривать это высказывание как нехудожественный текст, является ошибкой, если же как художественный – весьма интересным приемом: «самая заглавная песня». Относительное прилагательное «заглавная» наделяется превосходной степенью. Возможно, здесь ответ на вопрос, почему я выбрала эту песню. Не только потому, что я уже с нею работала тогда, когда это был не мой субъективный выбор. Моя студентка Мария Кучеренко заметила переклички с «1984», я трансформировала эту идею в рассмотрение «Русского поля экспериментов» как варианта антиутопии в лирике, и мы написали статью.

Ю. Д.: Здесь я добавлю, что в сборнике «Летовский семинар» Александра Ярко выступила соавтором статьи, где «Русское поле экспериментов» рассматривается как антиутопия. Понятно, что с момента написания этой работы прошло уже достаточно много времени, и Саша переосмыслила во многом то, что было в статье. Не переосмыслила в плане радикальной трансформации, а, скорее, дополнила, сделала глубже свое понимание, поэтому, вероятно, разговор пойдет о том, что вот эта жанровая, антиутопическая составляющая в песне является ключевой. А самое главное, она позволяет увидеть что-то такое в художественном мире Летова, что при иных подходах, вероятно, будет скрыто или вовсе будет отсутствовать.

А. Я.: Более того, если я правильно поняла Ваше задание, нужно было выбрать песню, через которую ты сможешь рассказать про творчество Летова. Так вот, хоть началось не с этого, но сейчас я понимаю, что для меня Летов – это «Русское поле экспериментов». Для меня эта песня – очередной элемент в большой картине антиутопий. Я подкорректировала свою позицию, ведь антиутопии начинаются с утопий. И то, и другое – из разряда «Я тоже хочу», то есть во главе угла проблема поисков счастья. Разница только в том, что утописты считают, что всеобщее счастье возможно, а антиутописты показывают, к чему эти поиски приводят. И помимо того, различия родовой природы, о которых мы говорили в статье: безусловная разница между, например, «1984» Оруэлла и «Русским полем экспериментов» заключается в том, что Летов находится внутри того, о чем пишет. Если рассматривать это произведение как первую антиутопию в лирике, то оно, во-первых, в отличие от других текстов, построено не просто на ощущениях, но, можно сказать, представляет собой сумбурную вербализацию этих ощущений – что-то вроде того, что пытался сделать Высоцкий в «Парусе». В сочетании с интегрированностью в русскую культуру, это порождает такое невероятное количество интертекстуальных ассоциаций, при котором вопрос, хотел ли это сказать автор, оказывается бессмысленным, поскольку все это не могло быть сделано намеренно. В то же время, как это ни парадоксально, эта субъективность рецепции представляется заложенной автором. Если в случае Янки Дягилевой ответить на вопрос, вызвана ли ее депрессия личным состоянием или государственным строем, нельзя, потому что лирическая героиня в ситуациях вне этого строя не бывает, то в художественном мире Летова, как мне кажется, социальные мотивы более аккумулированы. Если у Янки отделить одно от другого невозможно, то депрессивное состояние лирического героя летовской песни вызвано, как мне представляется, все-таки этим русским полем.

Ю. Д.: Но ведь в песне «Русское поле экспериментов» субъект не эксплицирован, есть только одна экспликация.

А. Я.: Тут дело в том, что на протяжении всего этого огромного текста – четырнадцать минут, четыре страницы в книге – используются имперсональные формы: инфинитивы и третье лицо без обозначения субъекта.

Ю. Д.: Причем и их не так много, как может показаться. Чаще всего идут просто номинативные предложения. И если в начале песни кажется, что весь текст будет строиться как текст инфинитивной поэзии, то очень скоро идет отказ от инфинитива в пользу чистых номинаций.

А. Я.: Да, но и то, и другое – это имперсональность, причем подчеркнутая.

Ю. Д.: То, что Борис Корман назвал в свое время «автор-повествователь».

А. Я.: Именно, причем все это очень интересно коррелирует с музыкальным субтекстом и с исполнительским сверхтекстом. Иногда подчеркнуто монотонный исполнительский сверхтекст сочетается со строчками вроде: «Иных хоронили в упаковке глазенок // Иных хоронили в упаковке газет». Или: «Сталинградская битва похоти», – вещи, о которых принято кричать, становятся для лирического субъекта настолько нормальными, что он их при повышенной эмоциональности лексики исполняет монотонно. И «я» возникает только в том моменте, что сочетается с повышением эмоциональности исполнительского сверхтекста, где