Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

перекличку: цитата из Рассела заканчивается словом «опьянение». В обоих претекстах речь идет о возвращении в «реальность». Напомню лирический сюжет песни: романтическая часть, в которой «одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра» – это только первый катрен. Получается, что большая часть песни, начинающаяся со слов «а поутру они проснулись», посвящена возвращению в «реальность». Причем, несмотря на то, что в конечном итоге речь идет о переживаниях героини, но проснулись все-таки они, они возвращаются в ту самую «Долгую счастливую жизнь». В этом контексте песня может быть интерпретирована не как очередной жестокий романс о том, что он ее обманул, а как возвращение в «реальность». И я бы хотела обратить внимание на вот это они, потому что если мы рассматриваем данное местоимение в контексте антиутопий, то они могут быть и вот этой возлюбленной парой, а могут и проецироваться на тот момент жестокого возвращения в «реальность» в «1984» («а свою любовь я собственноручно…» и т. д.). Когда казалось, что это – любовь, но никакой любви нет. Когда есть физическая боль и осознание того, что причинить боль своей любви ты можешь собственноручно. Отрезвление вот этим. Отрезвление, быть может, тем, чем заканчиваются обычно антиутопии: «Разум должен победить» («Мы» Е. Замятина), «Он любил Большого Брата» («1984» Дж. Оруэлла), «Вечность пахнет нефтью» («Русское поле экспериментов»). Что у нас получается в таком контексте? «А поутру они неизбежно проснулись: не простудились, не замарались» – то есть просыпаются они здоровыми и чистыми. «Называли вещи своими именами» – тот страшный момент, который перекликается с номинативным: «Биография подлости, // Орфография ненависти, // Мифологоия невежества// Апология оптимизма». Это, на мой взгляд, все-таки не Океанию из «1984» описывает, а наше русское поле экспериментов. Мне здесь важен акцент на орфографии ненависти. Ведь все понятно и с апологией невежества, и с мифологией оптимизма, а вот ненависть достается именно орфографии. И в этом контексте «называли вещи своими именами», с одной стороны, становится страшным штампом («давайте называть вещи своими именами» – это что вообще значит?), с другой стороны, непонятно: то ли действительно «своими именами», то ли, судя по клишированности фразы, так, как им сказали. И тут же идет это страшное «сеяли разумное, доброе, вечное – всё посеяли, всё назвали». Вместе с тем мы можем интерпретировать они более широко – все те, кто пытался противостоять, однако и в этом случае их ожидает страшный, как и положено в антиутопии, конец: «А поутру они неизбежно проснулись».

Ю. Д.: То, что тут появляется третье лицо, обозначает, что субъект абстрагирует от себя объект. И тогда получается, что субъект, который лишь однажды, как мы выяснили, эксплицирован в этой песне, которому, раз уж речь идет о лирике, не особенно нужна экспликация, тем не менее, этот субъект оказался как бы наблюдателем со стороны за некими третьими лицами, которые «поутру неизбежно проснулись». Как в связи с этим вообще можно интерпретировать позицию субъекта? Ведь если речь идет о привычной антиутопии, то чаще всего там точка зрения того, кто обитает в этом мире и переживает эволюцию или деградацию, кому как больше нравится. Как быть здесь, в песне Летова, с точкой зрения субъекта относительно объекта третьего лица?

А. Я.: Мне кажется, если учесть, что перед этим идет «это ли не то, что нам надо», здесь не просто тот неосинкретизм, о котором писал С. Н. Бройтман. Мне кажется, это актуализация обсужденной нами имперсональности.

Ю. Д.: Тем более что для поэтики Летова субъектный синкретизм вообще характерен. Самый показательный пример – «Дурачок», потому что там это сделано так, как это было бы сделано в каком-нибудь архаическом синкретизме на стадии мифологического сознания. В других текстах, конечно, тоже, но в «Дурачке» это просто такой вот наглядный, вырывающийся наружу прием. То есть здесь тоже можно говорить об определенном неосинкретизме?

А. Я.: Возможно, но мне кажется, здесь он будет приобретать еще и содержательную значимость имперсональности, о которой мы говорили, которая нарушается только в «я». Вот чем «Русское поле экспериментов» отличается от всех остальных антиутопий? Тем, что здесь передается ощущение имперсональности. Где заканчивается «мы» и начинается «я»? У Замятина граница очень четкая, что хорошо показано, например, в спектакле петербургского Большого театра кукол, в котором «мы» играют куклы, а «я» играют люди. Роман заканчивается словами «мы победим» в противовес возникшему было «я». У Замятина грань между «мы» и «я» четко проведена. У Летова все оказывается гораздо страшнее, потому что ты не видишь что такое «нам надо» и кто это «они», которые «проснулись». И единственный момент, когда у тебя появляется «я» (как и у Замятина, и у Оруэлла) – там, где возникает любовь. Как говорил Лотман в пересказе Руднева, культура – это то, что меняет «мужчина vs женщина» на «только он vs только она». В антиутопиях это противопоставление маркирует потребность и способность человека к свободе выбора; то самое (любовь, свобода выбора), что в конечном итоге делает его человеком. И вот здесь есть смысл перейти к «вечность пахнет нефтью», к фразе, которая, по моему мнению, не слабее, чем пушкинское «народ безмолвствует», по количеству заложенных интерпретаций.

Ю. Д.: И ведь интересно, что все, кто, так или иначе, обращается к этой фразе, не важно, в каком контексте, ссылаются именно на мнение Летова, отправляющее нас к источнику цитаты, к Бертрану Расселу. Но дело в том, что, как мы видели, у Рассела такой фразы нет. Ничего не сказано про то, что вечность пахнет нефтью. Это довольно известный прием, когда автор пускает по похожему, но все же ложному следу. Так, фраза «не бывает атеистов в окопах под огнем» атрибутируется на «ГрОб-хрониках» следующим образом: «Различные источники называют [ее авторами] подполковника Уильяма Клира и подполковника Уильяма Кесси, афоризм также приписывается журналисту Эрни Пайлу. В художественных произведениях выражение впервые было использовано в фильме „Остров Уэйк“ 1942 года». Однако применительно к летовскому «Дурачку» у этой фразы могут быть, разумеется, и другие источники. Например, не так давно мне попалось стихотворение советского поэта Евгения Винокурова, где, по сути, интерпретируется то явление, о котором писал Летов. Вот это стихотворение, датированное 1979 годом:

Быть славно пессимистом на Монмартре,

Когда, засев под хлопающий тент,

Следишь в кафе, как вкруг тебя в азарте

Играют в карты и сосут абсент.

Но как быть пессимистом на болоте,

Когда лежишь под минометный свист,

Нет, там, под снегом, в поредевшей роте

Не выйдет из поэта пессимист.