Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

1994-го по 2007 год – по сути дела, на протяжении всего того времени, что концертировала «Гражданская оборона», не важно, как она называлась. Казалось бы, эта песня не должна восприниматься на концертах, но, тем не менее – она воспринималась. И когда сейчас другие музыканты берут ее среди других песен Летова для своего исполнения, она опять-таки на концертах воспринимается очень хорошо. Видимо, в этом ее тоже какая-то специфическая черта, несмотря ни на что, «Русское поле экспериментов» – песня для всех. Как мы выяснили, кто-то в ней увидит сложные цитаты, отсылающие к каким-то не менее сложным и глубоким источникам, кто-то их не найдет, но, тем не менее, тоже почувствует что-то такое в этой песне, что ни в каком другом произведении, ни в каком другом элементе жизни он не ощущает. В этом тоже ее уникальность. Как известно, в истории литературы не так много произведений, которые удовлетворяют вкусу и массовому, и элитарному. Как раз «Русское поле экспериментов» из этого ряда, как, наверное, все творчество Егора Летова. И все его песни, все его стихи каким-то образом удовлетворяют самые разные категории слушателей.

А. Я.: По поводу очевидной нестандартности «Русского поля экспериментов». Тут я хотела бы провести параллель с «Ванюшей» Башлачёва. Она тоже очень-очень нестандартная, но это не заставило бы Башлачёва ее постоянно исполнять. И Летов, и Башлачёв создают произведения, которые нарочито выбиваются из общепринятого формата песни как таковой, но Летов делает это в сильной позиции. Напомню авторский метатекст, согласно которому, «Русское поле…» – «это лучший мой альбом, мой запредельный уровень прыжка выше собственной головы, самая заглавная песня». Летов называет по этой песне альбом и всегда поет ее. А Башлачёв, для которого «Ванюша» не менее значимая вещь, исполняет ее крайне редко.

Ю. Д.: У Башлачёва, действительно, есть большие произведения, есть «Егоркина былина», триптих памяти Высоцкого. И все они на концертах по понятным причинам исполнялись крайне редко. А причины – это то, что они длинные и могут показаться скучными. Достаточно вспомнить тот автометапаратекст, который Башлачёв говорит на знаменитом «Таганском концерте», предваряя весьма долгую по звучанию «Егоркину былину»: «…Это вещь, которая будет звучать где-то минут восемнадцать, так что надо очень тихо сидеть, спокойно слушать. Она очень спокойная песня…» Башлачёв как бы предупреждает зрителя о грядущем размере этой вещи. Летов же ни о чем не предупреждает, да это и не нужно. Контингент «Таганского концерта» был не совсем готов к длинным песням, тогда как контингент слушателей Летова был готов к любым произведениям, которые будет петь Летов. И в большинстве случаев зал знал, какие песни будут петься, и уж их длину точно знал. Тут очень большая разница в концертных практиках Башлачёва и Летова, и вообще в концертных практиках середины восьмидесятых годов и девяностых-нулевых.

А. Я.: Приведу еще один пример из Башлачёва – одно из первых исполнений «Грибоедовского вальса», когда песня как раз попадает в контекст юмористических песен. И Башлачёв без какого-то предупреждения начинает петь ее. И публика на протяжении всего исполнения смеется, а после понятного трагического финала наступает пауза. И я все пыталась понять, это была задумка или так стихийно вышло? У меня ощущение, что все-таки второй вариант: Башлачёв не предупредил слушателей и теперь хочет, чтобы они перестроились, а они не перестраиваются. И он поет, пытаясь интонационно сказать, что хохмы закончились, послушайте трагедию, но у него ничего не получается. И в конце наступает вот эта пауза. Это не связано прямо с «Русским полем экспериментов», но, на мой взгляд, тут типологически близкая проблема бытования песен Летова, филологическая проблема.

Ю. Д.: Как мы теперь знаем, нефилологических проблем не бывает, все проблемы филологические, даже те, которые могут на первый взгляд казаться нефилологическими. Немножко по поводу структуры текста. Как в процессе разговора мы заметили, вы, Саша, во многом сторонник того, что можно назвать дедуктивным методом. Вы не смотрите изначально на текст целиком (и правильно делаете). Вы прежде всего смотрите на какие-то отдельные его элементы. И уже через призму этих отдельных элементов смотрите на весь текст. Действительно, такой подход более выгоден для тестов Летова, потому что они строятся как система небольших сегментов, нанизываемых друг на друга и, на первый взгляд, не связанных друг с другом причинноследственными связями. Вглядываясь в тексты Летова, мы начинаем вглядываться в эти отдельные сегменты. Мы смотрим на один сегмент, на второй, на третий. Когда мы рассмотрим все эти сегменты, мы начинаем их потихонечку вслед за автором складывать в систему. И только предварительно рассмотрев каждый такой сегмент, у нас может получиться рассмотрение цельной системы. Разумеется, в случае «Русского поля экспериментов» этот труд, как говорил Игорь Владимирович Фоменко, небольшому научно-исследовательскому институту на тридцать лет работы.

А. Я.: Перед нами тот случай, когда исследователь обретает счастливое ощущение: даже если в мире останется только один этот текст, его хватит, чтобы сидеть и копаться в нем. Каждая из проблем здесь тянет, как минимум, даже не на курсовую работу, а на диплом. Это момент, когда, действительно, понимаешь, что один только этот текст способен тебя одарить. Не весь мир, а конкретно лично тебя заставить еще думать, думать и думать.

Ю.Д.: …Задаваться каждый раз какими-то вопросами. Почему, например, ножичек «трогательный»? Почему «сердобольный смех» «словно иней» и почему он возникает как в начале песни, так и в конце? Почему «устами ребенка глаголет яма» и «глаголет пуля»? Что общего между ямой и пулей?

А. Я.: А потом яма, как принцип движения к солнцу.

Ю. Д.: И почему вообще возникает яма? Какие возможны претексты к слову «яма», какие здесь контексты к слову «яма»? И конечно тут особым образом следует выделить то, что выделили творцы сайта «ГрОб-хроники». Они обратили внимание, прежде всего, на мертвых мышат и составили список текстов Летова, который состоит из четырех пунктов – это тексты, где встречаются мертвые мышата. А для меня здесь есть претекст, в котором соседствуют карманы и мыши. Это повесть Джона Стейнбека «О мышах и людях», где герой по имени Ленни, которого нормальный мир рассматривает как умственно отсталого. Мы знаем традицию американской литературы глядеть на сумасшедших и умственно отсталых, как на единственных нормальных, а весь остальной мир считать безумным. И желательно слово «безумный» повторить несколько раз, чтобы получилось как в названии знаменитого фильма. Вот этот Ленни очень любит мышей, очень любит, чтобы в кармане у него была мышка. Он ее гладит, он ее тискает. А поскольку он очень большой и физически сильный, то