Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

эту мышку в кармане очень быстро доводит до состояния физической смерти. При этом у него есть мечта гладить кролика. А в конечном итоге он встречает девушку, которая готова провести с ним время, но к девушке у него такой же подход как к мышке. Он ее гладит очень сильно, и в результате девушка тоже погибает. Мне кажется, что это тот случай, когда мы можем подключать претекст. И более того, ничто нам не мешает и ко всем остальным фразам из этой песни и из других песен Летова подключать какие-то претексты, видеть что-то такое, что мы в состоянии здесь увидеть. Вся прелесть Летова в этом и состоит. Потому что текст безусловно провокативный, надо вдумываться в каждую фразу, искать свои индивидуальные ассоциации, какие-то интерпретационные смыслы. А потом складывать в систему, если это будет получаться. В систему под общим названием «Русское поле экспериментов», которое, безусловно, в жанровом отношении является антиутопией в лирике как вы доказали в своей статье из сборника «Летовский семинар».

А. Я.: Я бы все-таки обратила внимание и на повторы. С первых строчек дважды повторяется «трогательным ножичком пытать свою плоть». Но для меня это минус-прием, потому что когда мне дважды говорят так, я жду, что мне это скажут и в третий раз. Особенно жду этого от Летова. А чуть раньше была «Лоботомия», где повторы идут по четыре раза. И «мастерство» повторяется трижды, и «искусство» тоже трижды. «Новейшее» четырежды и перебивается «от»…

Ю. Д.: Но большинство фраз в песне все-таки повторяется дважды. Например, «искусство быть посторонним» повторяется дважды, перед этим «искусство вовремя уйти в сторонку» – тоже дважды; трижды анафора, но сама фраза повторяется дважды. Вообще обращает на себя внимание четное количество повторов.

А. Я.: И важно, что все эти повторы в смысловом плане работают. Можно просто сказать, что здесь они будут работать на то, на что работают в «Зомби» и «Лоботомии», но я уверена, что если с этим разобраться математически – посчитать, что, сколько, как и где повторяется – то это будет тоже очень интересно.

Ю. Д.: Тем более что у нас в одних случаях есть повторы, которые полностью лексические, повторы соседних строк; в других случаях присутствуют некие анафоры, за которыми уже изменяется структура предыдущей фразы в последующей; а есть, наоборот, фраза внешне сохраняется, но начало стиха относительно предыдущего меняется, однако лексическая эпифора в результате не получается. Показательный пример: «Так кто погиб в генеральном сражении // Кто погиб в гениальном поражении». Кажется, что во втором стихе повтор, но чисто лексически это повтор всего лишь двух слов из середины предыдущего стиха. И фраза даже не выглядит параллелизмом, потому что первая из них начинается со слова «так». Но мы видим здесь отчетливый фонетический повтор, который неожиданным образом становится повтором семантическим. Действительно, еще одна грань этого текста, как и многих других произведений Летова, и как вообще особая форма существования песенной лирики – это разного рода повторы. Подчеркну, именно разного рода. Причем это совсем не тот эпический повтор, который облегчал певцу импровизацию в древности. Это тот повтор, который принято в изобразительно-выразительных средствах называть фигурой прибавления. Повтор, прибавляющий экспрессию, а у Летова еще и прибавляющий очень серьезный смысл.

А. Я.: И в контексте Летова такие повторы работают на советское зомбирование: «Зомби», «Лоботомия». Для меня «Русское поле экспериментов» – это весь Летов. И, следовательно, художественная функция повторов в этой песне обязательно включает в себя элемент государственного зомбирования.

Ю. Д.: Добавлю, что не только советского, а вообще любой тоталитарной системы в любое время, какое только можно придумать. Летов, даже если на уровне интенции пишет о советском, все равно выходит на универсальную проблематику тоталитаризма как такового. Оруэл тоже писал «Ферму животных» как явную карикатуру именно на Советский Союз, а получилась сказка-антиутопия о любой тоталитарной системе.

А. Я.: Да и «1984» хоть и имеет прямые советские отсылки из разряда Гольдштейн – Троцкий, Большой Брат – Сталин, все равно является универсальной антиутопией.

Ю. Д.: Да, «1984» в еще меньшей степени притягивается к Советскому Союзу. Но здесь это совершенно не принципиально, поскольку у любой тоталитарной системы неизбежен свой Троцкий. Должен быть кто-то, кто виноват во всех несчастьях, на кого можно свалить любое происшествие. И не важно, эта тоталитарная система настоящая или художественная. Конечно, очевидную конкретику следует видеть, но за этой конкретикой следует находить и определенную универсальность. А универсальность неизбежно рождается в построениях такого плана. Тем более в построениях утопических или антиутопических.

А. Я.: Однако для меня важно, что «Русское поле экспериментов» – это сознание субъекта изнутри тоталитарного государства, тоталитарного режима. Это ужасно, но насколько гениально этот ужас сделан! Это будет в эпике потом часто, когда обыгрывается штампованная советская фраза. Весь наш постмодернизм на этом построен. Например, гораздо хуже Летова, хотя тоже хорошо это сделал Сорокин в «Норме». Гениальный роман. Но это в эпике. У Летова же – лирика, а стало быть, показ того, как это проникло в тебя. Например, страшная фраза «называли вещи своими именами». И тут столько вопросов. Назвать, значит определить? А что тогда значит «своими именами»? И что значит «они проснулись» и «называли вещи своими именами»? Можно долго сидеть и крутить только эту строчку, только этот фразеологизм. Летов делает совсем не так, как потом топорно начнут это делать постмодернисты: вот клише, а вот как надо. Применительно же к Летову акцент при интерпретации надо делать на то, что это лирика, а значит и речевой субъект тут лирический, и, что важно, он – не ролевой субъект, это не «мы» Галича. Тут реальная трагедия передается именно тем, что лирический субъект видит, как он мыслит. А от этого еще страшнее.

Ю. Д.: Как раз здесь парадокс существования лирического субъекта в том, что он видит весь этот ужас, но и является вместе с тем составной частью этого ужаса. Это может быть такой достаточно частотный прием, когда тот же Гамлет вынужден переделывать мир, хотя прекрасно знает, что это ни к чему не приведет. Он видит все недостатки этого мира, и видит свои недостатки в этом мире – это то, что когда-то было открыто, а потом многократно эксплуатировалось. Не забудем еще при этом, что в дискографии «Гражданской обороны» есть кассета, где название данной песни оказывается вариативным. Она называется «Русское поле эксперимента» в единственном числе, что тоже, в общем-то, показательно. Особенно показательно в том плане, что все-таки прижилось, осталось и размножилось «Русское поле экспериментов» во множественном числе.