Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

к поэзии как волшебству в самом прямом смысле слова. Подобные превращения, ко всему прочему, – это очень русское. Они в духе той давней общественнополитической традиции, которая прямо призывает влиять на объективную реальность через приказ, обновление символа, уничтожение признака, замену изображения, игнорирование приметы, сокрытие симптома, а также убийство свидетелей. Последнее, правда, не только русское, а ещё – яванское и немного прусское.

Заумь, кажется, умеет переносить нас в мир потусторонний, «обратный», заполненный нечистью и демоническими образами, или в близкий к нему для современного человека мир доисторический, первобытный, дикарский с его нечистотами. Ещё можно назвать этот мир примитивным, невразумительным или бессмысленным. Но как рассуждал тот же Поршнев, предположивший, что логика и конструктивная ясность есть просто нарушение правил того, что принято называть нелепым или невнятным, не есть ли этот мир как раз самый настоящий и правильный? Интенция авангарда в искусстве к движению вперёд через возвращение назад, снятие им слоя за слоем веков, образов, культурных пластов, а главное – множества искусственно нагромождённых, маскировочных и производных уровней социального, сродни опыту, описанному Давидом Бурлюком в повести «Филонов». Художник, его герой, глядя на людей, вооружённых внешними чертами, помогающими маскировать «свой истинный характер, искренние намерения, действительные склонности и внутренние, тщательно скрываемые движения души», проделывал мысленный опыт «обдирания человека» – «постепенно упрощая облик, лишая его обольщающих, затуманивающих черт, удаляя всё, “что отвлекает внимание”, он получал действительный тип, то среднее, истинно человеческое и единственное, что есть в природе наиболее стойкое, наиболее постоянное, что возникает в молодые годы и, если не исковеркано, не изломано, существует до преклонных лет». Об этой же интенции авангарда довольно прямо заявил дадаист Рихард Хюльзенбек: «Мы – древние сказители, желающие всё начать с начала».

3 Заумника + 1 супрематист = 0

Соответствие имён

1. Когда-то на Земле жили разные диковинные звери: динозавр, птеродактиль, тираннозавр, мамонт, дунклеостей, археоптерикс, пахирахис, ихтиозавр…

И ещё жили на Земле поэты: Тредиаковский, Ломоносов, Державин, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Анненский, Блок, Хлебников, Цветаева, Мандельштам…

Имена ископаемых чудовищ значимые: динозавр – это «страшная ящерица», птеродактиль – «крылатый палец», тираннозавр – «ящер-тиран», мамонт – «земляной крот», дунклеостей – «кость Дункла», археоптерикс – «древнее крыло», пахирахис – «толстый позвоночник», ихтиозавр – «рыба-ящер»…

Имена поэтов тоже осмыслены и передают суть их поэзии.

Тредиаковский, Сумароков, Ломоносов и Державин – это названия четырёх колонн, которые поддерживали когда-то самую первую сладостную беседку русской поэзии, где русских императриц развлекали своими виршами гении. Потом под давлением времени и непогоды беседка упала, рассыпалась, но колонны всё стоят…

А Пушкин был, конечно, лучшей пушкой русского стиха. Рассказывают, что в селе Михайловском он каждое утро прыгал в ванну с холодной водой, предварительно разбив в ней корку льда. А потом, позавтракав, шёл во двор стрелять из пистолета по бутылкам. И никогда не промахивался. Точно так же он и в поэзии стрелял без промаха, и каждое его сочинение, каждое стихотвореньице было точнейшим попаданием в мишень, пока его самого не убил Дантес.

Что касается Лермонтова, то, конечно, его имя подразумевает вовсе не марку шотландского виски, а тот тёмный зеленеющий дуб, который возникает в последней строчке стихотворения «Выхожу один я на дорогу». Этот лермонтодуб до сих пор склоняется и шумит, привлекая внимание всякого странника, вышагивающего неизвестно куда по дальней дороге, ведущей к горизонту. Под этим деревом отдыхал и думал о мировой лени Казимир Северинович Малевич.

Тютчев? Борис Унбегаун считал, что это – «игрок на пастушьем рожке». Так оно и есть на самом деле. Но тютча – это и сова мудрости, которая вылетает только в сумерках. Днём Тютчев старался быть приличным чиновником, мракобесным дипломатом, а ночью летал и растопыривал свои крылья над безднами человеческой души и мира. А потом высвистывал на рожке свои откровения.

Иннокентий Анненский сам раскрыл, кто и что скрывается за его именем: Ник. Т-о. Причём это Ник. Т-о иногда гримасничает, как сумасбродная Инна, а иногда стонет, как сумасшедшая Анна, и причитает, и падает в обморок в салоне белых лайковых перчаток, кружевных вуалей и цилиндрических шляп.

Блок – это скала, которая крошится на наших глазах.

Хлебников? Ну уж с этим ясно: манна небесная.

А Мандельштам – это марка. Из волшебного замостья.

2. Но однажды неизвестно откуда – может, как раз из этого замостья – появились маленькие дикобразы, которые ополчились на соответствие имён. Эти озорники были логоломателями и смыслонарушителями. Они не хотели, чтобы Цветаева была голубым цветком с красными тычинками, а Розанов – бледной розой с твёрдыми шипами. Кому нужно это соответствие? Оно – чушь, скука! Нахалам хотелось свистеть и испускать ослиные вопли. А приличия и правила с их умными-благоразумными защитниками пусть катятся к чёрту!

В пику всем умникам юные дикобразы назвали себя заумниками.

Им глубоко претила общеупотребительная речь, они предпочитали ей так называемое речетворство и всяческую абракадабру. Просто балакать! Они терпеть не могли нормативность языка и считали, что всё это выродилось в халтуру. Каша, Маша, параша! Слова – халтура, и значения – халтура, и знания – халтура, и ум – халтура! Халтура и макулатура, убогое делопроизводство, бумагооборот! И главное – подчинение! А жизнь идёт стороной… Лучше чмокать и шпокать.

Эти дикобразы называли себя зудесниками. Иногда они именовали себя будетлянами. Они хотели, чтобы их слова не имели определённого значения. Они хотели творить слова заново – не как подчинившийся богу Адам, а как распустившиеся иголками дикобразы.

На самом-то деле они были друзьями молодого человека по имени Иисус, который тоже учил отвечать на всё «да-да» и «нет-нет», и никогда не клясться. Клятва – это соответствие имён, магически-законническая процедура привязывания имени к вещи. Теорию клятвы разработал Джорджо Агам-бен. Все слова – клятвенного происхождения. Слово «топор» узаконивает за предметом это треклятое имя – «топор». Слово «топор» разрубает в щепки все альтернативы топору. Топор крушит башку упрямства. Топор есть топор есть топор есть топор – и всё тут. Никуда, мол, не денешься.

Но заумников это не устраивало. Они не хотели отдаться на волю топора и подставить ему свои шеи. Они не хотели подвешивать слова к вещам. Они хотели, чтобы слова свободно летали, кружились, зависали, падали, как стрекозы, камни или ястребы, они хотели, чтобы слова жили своей жизнью, как жабы. А предметы? Предметы составляли быт. Предметы служили обывателям и накопителям. От этого у дикобразов сразу вставали иголки.

Слова – это не предметы.

Слова – не щи и не вешалки… А что?