Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

сменяющихся фактур. То, что создаёт органическая и неорганическая природа, нас, конечно, поражает. Она делает такие кунштюки, что диву даёшься, но делает она их издревле, всё одним и тем же способом, в одном и том же направлении. Природа – враг простых форм, одни и те же запутанные формы она производит и будет воспроизводить. Пчела делает всё те же соты, деревья имеют всё те же листья, всё те же атмосферные явления и атмосферные настроения, те же оптические краски, цвета, те же движения, те же фактуры. Так как всё это производство является исконной органической необходимостью, то, исходя из этой точки зрения, пожалуй, прав Толстой – говоря, что для искусства нет места на земле».

Кручёныховский характер всё дальше уводил его от искусства – к природе, которая не любит слов, зато обожает зудение и фактуры. Возможно, он хотел стать пауком или морозом, которые без устали творят свои вечные узоры, свои упорные фактуры – по окнам или чердачным углам. И к счастью, таких природных творцов всё ещё не удалось окончательно выдрессировать и приучить делать на пользу человечеству аккуратные орнаменты.

Молчание Кручёных

Когда Лев Николаевич Толстой осуществлял «Войну и мир», он намеревался создать величайший русский роман, грандиозный современный эпос, новую «Илиаду».

А чего хотел Алексей Елисеевич Кручёных, когда написал «дыр бул щыл»?

Да ничего он не хотел. Просто хотел написать что-нибудь.

Это и было его открытием. Все баллады, сонеты, терцины, поэмы, романы, очерки, рассказы и эссе были уже вроде бы как и написаны. А вот «дыр бул щыл» – чистейшая возможность писать – ещё никем не осваивалась. Вот Кручёных её и освоил.

Писать – это вовсе не значит осуществлять какую-либо цель, отвечать на чьи-то вопросы, работать в таком-то направлении, стиле, жанре, методе, с набором определённых образов. Писать, как сказал Роберт Вальзер, это испытывать нечаянную радость в языке!

Настоящее письмо всегда хранит в себе эту «ничего не хотел написать, а просто так писал» силищу. Настоящее письмо всегда хоть капельку, хоть немножечко – «дыр бул щыл убещур». Писать – это непременно писать ни о чём, просто так писать, чтоб писалось. И лучше даже, когда не ты, Алексей Елисеевич, что-то пишешь, а само перо выводит буквицы за тебя, как за Ивана-дурака. Так веселее!

Кручёных это понял и практиковал, как подлинный Алёшка.

Он довольно долго упражнялся в этой первичной радости писать, не пиша ничего конкретного, прекрасно при этом понимая, что радость эта – сомнительная. Ведь писать так – это ворочаться в языке, как в какой-то глине, как в тине, как в трясине болотной! Это сначала приятно, а потом странно, а потом крайне даже неприятно. Так что получается уже вовсе не радость, а гадость. Поэтому почти все произведения Кручёных немножко неприятные, а иногда и вовсе гаденькие.

Была у Кручёных такая формула: «Чтобы писалось туго, и читалось туго». Туго – это когда процесс восприятия буксует. Туго – это когда от чтения возникает ощущение тупого недоумения и восторга. Туго – это когда книга становится гнигой. Кручёных писал туго, ибо не мчался к цели, ничего особенного не хотел сказать своими писаниями – так ему было легче. Уж очень была подлая и убийственная эпоха. И он уважал Гоголя, который, по его словам, «вскрыл в России преисподнюю». Преисподняя она и была. А он хотел прожить долгую, многосезонную и по возможности беззаботную жизнь, как 0.

Кручёных, написав кучу всяких книжек (он ведь мыслил не жанрами, а книжками, точнее – гнижками, гнигами), замолчал. Всю вторую половину жизни он молчал, как разорванный червяк.

Можно даже сказать, что Кручёных написал ДЫР БУЛ ЩЫЛ – и замолчал.

Его молчание было логическим завершением его идеи писать, ничего особенного не пиша.

То, что заумь делала для освежения речи, молчание делало для освежения жизни.

Конечно, Кручёных не совсем погрузился в молчание. Он по-прежнему что-то дурное сочинял, какие-то даже очень хорошие стихи, и плохонькие тоже, и гениальные, и собирал всякую всячину, чужие автографы, альбомчики клеил, клянчил у советских писателей их объедки, как будто это были кодексы Леонардо да Винчи. Но он это делал для выживания и поддержания сил, потому что боялся помереть или заболеть, и ещё разных вещей боялся.

Вообще молчание – это ведь не мёртвая тишина. Мёртвая тишина – дисциплинарная мера, она в тюрьмах бывает, в школах, в казармах. А молчание подразумевает мысль, оно – поступок. Молчание обязательно выражает идею. В молчании – непокорность. При этом в молчаливое действие могут вписаться звуки – шорох шагов, покашливание, поскрипывание половиц, перелистывание страниц, рык и т. п. В молчание могут проникать и слова. Но молчание, о котором мы говорим, идёт вразрез с общим модусом клятвенной болтовни, лжи, клеветы, литургии, «жемчужной болезни», которую диагностировал Ильязд, мёртвой речи, послушной говорильни, трупных дискурсов. Молчание – отказ от всего этого, как и заумь. Молчание – следующий шаг после зауми. Молчание – это один из примеров хорошей за-зауми.

А подлинная тишина, как говорит Иван Иллич, являлась великим общинным достоянием, но её разрушил прогресс.

От Кручёных во второй половине жизни исходит аромат еретического скрипозубовного молчания – и запустения, вони. Он не окончательно замолчал, а скорее взял и превратился в жука-скарабея, который занимается катанием шариков навоза, питается помётом крупного рогатого скота и лошадей. Странное насекомое! Тихое, почти не слышное, но с сильным присутствием. В Древнем Египте скарабей считался священной, повторяющей путь Солнца, тварью, но в Советском Союзе к катанию навозных шариков и тихому шелесту лапок относились с брезгливостью.

На самом же деле это кручёныховское молчание и одичание оказалось самым необходимым детворческим актом в эпоху несусветного культурного оглушения, оглупления, словоблудия и халтуры. Детворческий акт – это творческий акт детворы против взрослого профессионального паскудства.

Исторически молчание Кручёных откликнулось на замечательные слова Феликса Фенеона: «Я стремлюсь только к молчанию».

Молчание Кручёных было параллельно молчанию Марселя Дюшана.

Молчание Кручёных, несомненно, было сродни лени Казимира Малевича.

Молчание Кручёных было самым большим кукишем всем прошлякам, самым могучим кукишем, который только можно было представить в эпоху прошляковского хозяйничанья.

Так что не только «дыр бул щыл» Алексея Кручёных, но и его скарабеевское молчание является одним из величайших достижений искусства двадцатого века.

Но разумеется, в кручёныховском молчании, кроме всего прочего, есть и тайна. Как сказал Джорджо де Кирико: «Что же мне любить, как не тайну?»

В кручёныховском молчании много чего можно найти.

Был в нём элемент оторопелости. Он словно бы обалдел, взирая