Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Названия гниг и отдельных стихотворений Игоря Терентьева совершенно точно выражают смысл и направленность его произведений и всего его жизнетворчества в целом. Такое удавалось немногим:

НЕ УПУСКАЙТЕ СЛУЧАЯ

СКАЗАТЬ ГЛУПОСТЬ

УСЫПИТЕЛЬНОЙ ПУЛЕЙ УНОСИТСЯ

ВСЯКАЯ ПАКОСТЬ

Это стихотворение – одно сплошное название, и оно – квинтэссенция творчества поэта.

А вот ещё одно непревзойдённое название:

ХРЯЩ

Такое заглавие, несомненно, стоит миллиона пыльных фолиантов и содержащихся в них фраз. Из него видно, что Терентьев – не просто мастер названий, а настоящий их чемпион. Как он сам сказал: «Бокс единственное искусство хрящ готовящее для ударов». Он – Мохаммед Али названий, и он же – их хрящ.

Терентьев – весь в названиях, как в собственной коже, как в порах своих, складках на шее, белье, верхней одежде, мыле, как в грязи, в поту, в облетевших одуванчиках. У него, в сущности, одни названия и ничего больше. Он – не писатель, а граффитист. Посмотришь на его названия и заглавия – и видишь всё-всё-всё, как в случае летучей мыши или лопаты. Названия – явления. И никогда это не приговоры в суде, не клятвы, не понукания, а вывески в вертепе. Каждое названьице, каждое нарицание, каждое погоняло поэта – свидетельство его гениальной игривости. Никаких тебе покровов Майи. Никаких ложных тайн и подмигиваний. Никаких карманных кукишей. Терентьев никогда и ничего не мог спрятать ни в своих карманах, ни за пазухой – всегда всё вынимал, как фокусник, а носовые платки его носили следы не только его слизистых оболочек, но и его ужасных проделок.

ПЛОХОЕ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ХОРОШЕГО ОЧЕНЬ МАЛО

Однажды Терентьев написал гнигу под названием «Херувимы свистят». Ну что ж, херувимы действительно свистят, хотя это мало кому известно. Но это – факт. Так, кстати, – «Факт» – называется другая гнига Терентьева.

Так когда же и при каких обстоятельствах свистят херувимы?

Ответ очевиден: херувимы свистят, когда Бог им осточертел. Вряд ли тут нужны какие-либо иные комментарии.

Терентьеву Бог постоянно надоедал. Бог, футуризм, ЧК, ЛЕФ, Москва, Мережковский, Мейерхольд, Париж, Маяковский, подушки, гробы, Беломорканал, Советская власть, парусина, ещё один Мейерхольд… Боги плодились и размножались с неимоверной скоростью. Как же тут было быть?

«Заумь – гниение звука – лучшее условие для произрастания мысли» – безукоризненный и к тому же афористический вывод. Бог должен сгнить, а на его месте вырасти мысль.

Бог, как сказал друг Терентьева Малевич, был не скинут, и свист херувимов являлся самым правильным и недвусмысленным ответом на эту проблему. Свист у Терентьева – это не окликание милиционера, а «первичное упражнение голоса», «сгущённый вывод всей новейшей теотики стиха». Свист – это неотъемлемая часть зауми.

Свист – «отдых утомлённого мудреца» и радость девчонки, долгожданная метаморфоза херувима в аэренхиму.

ЮСЬ

Итак, в другой раз Терентьев напечатал гнигу «Факт». Конечно, он только фактами и оперировал. Это исключительно точное название для всего, что делал Терентьев.

Но что такое факт? Терентьев объясняет:

Футуризм меня перестал беспокоить

Это будет и с вами на днях

Но потом что-нибудь опять нетакое

Новая западня.

Вот это и есть факт: новая западня. Жизнь вся состоит из этого. Каждое ощущение – это «что-нибудь опять нетакое», защемление того или иного органа, капкан, новая западня. Терентьев – поэт и философ освобождения: из капканов нужно вырываться!

Ещё одна его гнига озаглавлена – «Кручёных гранди-озарь». Терентьев дружил с Кручёных и хотел сделать ему приятное. Нет ничего более натурального, чем желание преподнести другу подарок. Подарок Терентьева заключался в самом что ни на есть кошачьем возвеличивании друга и, как он сам сказал, в безоглядном «обострении отношений» с ним. Это – импульсивное движение к другу, анальное и отнюдь не банальное по сути, и Терентьев его практиковал без отдыха. Конечно, он любил Кручёных и как создателя зауми, как своего соратника и единомышленника. Но главное было:

Кручёных ай кваканье

Ай наплевать мне на сковородке

«Заумная поэзия чувственна, как все бессловесные». То есть как погода или глисты. Чувственность заумной поэзии совершенно не укладывается в рамки приличной, общепринятой, советской или капиталистической чувственности. Заумная чувственность – анальная, сальная, нахальная, вакханальная, машинальная, оригинальная, скандальная, маргинальная, криминальная, коммунальная, межзональная, ненациональная, феноменальная, многоканальная, парадоксальная.

Поэтому самое правильное название Терентьева – «Трактат о сплошном неприличии». Поэзия – неприличие, согласно Терентьеву. И по чести говоря, мы не знаем лучшего определения поэзии. Оно, это определение, – правдиво до невероятия. Неприличен Гомер. Неприличен Данте. Неприличны Шекспир, Байрон, Гюго, Пушкин. Но они потрясающим образом занавешивали своё неприличие великими темами и смыслами. А Терентьев – нет. У него нет ничего, кроме неприличия. То есть он – сама поэзия, сама жизнь.

Но что значит жизнь?

Терентьев отвечает на это названием ещё одного своего стихотворения – «Демобилизация».

как хорошо поют живые

Топают с вокзала обнявшись водку

льЮт на мостовую ХРЮДЬ

здохни перед фотографическим кабинетом ИЛИ

Заверни заугол

выпей чаю с угольками НА

припомаженной Булке отдохни

СУТЯГА

здравия жлаем

ВЫСОКОБЛАЧИНЫГА

Вот! Демобилизация – это и есть жизнь. Так говорит многомудрый Терентьев. И мы поражаемся его чутью: какая истина-естина! Какая сногсшибательная ясность! А ведь считалось-то наоборот: жизнь – мобилизация. Главная идеология эпохи заключалась в мобилизации, в собирании населения в армию, в кулак, в полк, в экономику харчевую, в артель, в завод, в партию, в авангард с харизматическим высокоблагородием на белом коне. Но у Терентьева вместо этого – «отдохни», «выпей чаю». Или, если дурак, «здохни перед фотографическим кабинетом». То есть в фотографическом кабинете тоже отнюдь не жизнь, а опять-таки мобилизация – смерть жизни. Мобилизация, по мысли Терентьева, «сволочевата». Как это здорово сказано. Вот так Терентьев! Гений, гений! Куда там Гёте до него!

Мобилизация – это царь, это ЛЕФ, это рубль, это вождь, это банк или барак, это занятие Палестины англичанами, это ВДНХ, это даже ВХУТЕМАС, это Лебедев-Кумач и Лебедь Дунаевский, это вся современность от 1917-го до нынешнего дня, а демобилизация – это мирсконца, это чушь, это лакированное трико, это старинная любовь, это возможность случайного, механического, ошибочного, это припадок хохота, это серенький козлик, это ряв! это хрящь, это ЮСЬ, это ожирение роз, это 0. Воплощением демобилизации является Jордано Бруно – настоящий дезертир, мудрец, идиот, выкидыш человечества, переселившийся на другие планеты, разучившийся говорить на человечьем языке и втайне заражающий детей этой своей бессловесной болезнью. Поэтому человечество хочет его прикончить.

Jордано Бруно» – тоже, кстати, гениальное заглавие, вплоть до этого крючка, этой