Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Он орал, что вся современная культура – мучение и подчинение, а он никому не хочет подчиняться. А на самом-то деле его отличие заключалось только в том, что он ничего не публиковал, кроме блеянья и кваканья, никого не уважал, кроме пьяницы Пиросмани, ни черта не делал, а только выпячивал свою щенячью грудь. За это он потом расплачивался годами одиночества и сильнейшей ангедонией.

В знаменательном 1917 году, когда все народы и индивиды были прикованы к новостям с фронтов и событиям в великой России, Зданевич наплевал и на грозную музыку революции и всемирное землетрясение. Вместо безоговорочного приятия или неприятия новой эпохи он, как ни в чём не бывало, отправился опять в заросли Кавказа – ловить ящериц на стенах заброшенных монастырей и мочиться со скал в пустоту. Велико же было самомнение и пренебрежение грандиозными человеческими делами у этого увальня! Он предпочитал наблюдать, как мухи садятся на его какашки… Никто не знает, что он в горах действительно делал: просто валялся на солнце, мастурбировал, ел муравьёв или танцевал в кельях чечётку…

Достоверно известно, однако, что вскоре он опять безобразничал в Тифлисе, да не один, а с парой таких же ренегатов и дезертиров – бесполезным теоретиком зауми Игорем Терентьевым и строчилой ненужных брошюр Алексеем Кручёных. Вместо революционной винтовки они взяли в руки типографский набор – но не для того, чтобы объявить о своей политической ангажированности в артикулированной форме статьи или манифеста, а чтобы этот типографский набор рассыпать и играться им, как слабоумные дети. Говорят, они окунали буквицы в цинандали, а потом сосали. Эта тройка саботировала любое проявление гражданственности, зато посвящала долгие часы ухаживанию за ослом, восхвалению друг друга, придумыванию неприличных словечек и просто хрюканью. Ещё они совратили множество местных девиц, навязав им концепт анальной эротики вместо нормального совокупления и деторождения. А однажды эти говнюки приготовили шашлык из собственных экскрементов и под кисло-сладким сливовым соусом потчевали этим кушаньем Тициана Табидзе. Так эта троица надругалась над древними традициями грузинского хлебосольства.

Потом Илья смекнул, что с приходом Советской власти ему не поздоровится, и отплыл в Константинополь. Он вообще всю свою жизнь избегал запахов и звуков власти, а уж от её зрелища у него разыгрывалась патологическая мигрень с безостановочной рвотой. В Константинополе он прожил год, заигрывая с уличными кошками и англичанами. Следует отметить, что сильнейшим жизненным побуждением Зданевича было звериное либидо. Позднее он писал со свойственным ему пренебрежением к законам русской речи и знакам препинания:

Мне дочерью приходится любовь

Искусство падчерицей нелюбима

Это стоит понимать буквально: в области творчества Ильязд был малопродуктивным импотентом и только собирал крошки с чужих столов, а вот член у него на девушек в цвету даже в старости стоял колом. В Стамбуле и Париже он месяцы напролёт сидел в кафе с листком чистой бумаги: стихи не шли, а вот глаз его так и зыркал за проходящими дамами. Он всю вторую половину жизни только и делал, что распускал слюни, охал и ахал по поводу живых и мёртвых красоток. Он бегал по городам и сёлам Франции, вынюхивая нетронутых брюнеток, а заодно и неоперившихся юношей вроде Поплавского. Он даже в Африку поехал в надежде на любовную интрижку.

Итак, из Константинополя он удрал в Париж. Ему хотелось завоевать мир, но вот стратегии и тактики не хватало. Ростом он был с Бонапарта, а вот мозги оказались набекрень. Поэтому он подвизался в качестве артистического сутенёра и балетмейстера в кафешантанах и организовывал низкопробные балы для местных сибаритов, наркоманов и алкоголиков, для всяких опустошённых дадаистов и вялых знаменитостей типа Пикабиа. Вместе они хихикали над пролетарской трудоспособностью Пикассо, хотя позже Ильязд заискивал перед гениальным Пабло и клянчил у него гравюры для своих провальных изданий. В начале 20-х годов этот зверёныш из Тифлиса считал искусство трусливой реакцией на весёлое нежелание делать искусство, но позже сам струсил и ныл, ныл, ныл… Или он просто подхватил сифилис?

Были, впрочем, и всплески нездорового оживления. Однажды, перед самой Второй мировой войной, он со своей нигерийской женой поехал в Африку, и они залезли там на баобаб. Илья, разумеется, читал в книжках, что зулусы в прежние времена предпочитали предаваться соитиям на ветках деревьев в открытой саванне. Вот они и стали на том баобабе любострастничать, сопеть и кричать какие-то слова на заумном языке. Так продолжалось три дня, пока не приехала машина с британскими охотниками, и дикую парочку подстрелили из новеньких карабинов, приняв за взбесившихся антропоидов. Потом их посадили в железную клетку и хотели продать в амстердамский зверинец, чтобы дети Голландии постигали мастерство совокуплений. Недаром ведь слово «обезьяна» означает в переводе с арабского «отец блуда». Но Ильязд вовремя заговорил по-французски, причём со средневековым провансальским акцентом. А его партнёрша так повела своим голым плечом, что утёрла нос всем английским королевам – Викториям и Елизаветам. Так что британцам пришлось освободить этих похотливых приматов и даже по-джентльменски перед ними извиниться. Этот смехотворный эпизод был моментом редкого любовного экстаза и непредсказуемой опасности в печальной и однообразной судьбе безродного отказчика от отечества и упорного вредителя в области языка и орфографии.

А сразу после войны, потеряв жену и работу, опустившись от горя, Ильязд поехал в Рим, где поселился на две недели в доме Джорджо де Кирико. Однако вместо пары недель он прожил там три года. Дело в том, что никчёмный автор «Илиазды» залез в шкаф, стоявший в спальне супруги знаменитого итальянского художника, и не хотел оттуда вылезать ни за какие коврижки. Жена де Кирико, между прочим, была русская да к тому же и отменная красавица. Зданевич требовал, чтобы она к нему в шкаф залезла, причём в обнажённом виде. Это, видите ли, нужно было ему для вдохновения и стимулирования воображения. Джорджо де Кирико был против, но в конце концов, повинуясь капризу собрата по творчеству, уступил. Его жена и хитрый всёк провели в шкафу несколько тёмных лет, а потом автор романа «Философия» вернулся в свой Париж, где создал ностальгическую поэму «Письмо».

Ильязд, несмотря на свою заторможенность, понимал, что подлинная судьба поэта – это дуэль, самоубийство или расстрел. Но самому ему на это пороху не хватало. Поэтому он решил медленно стариться, храпеть, сопеть, подтираться, пукать в кровати и хватать исподтишка за локоть свою бывшую нанимательницу и эксплуататоршу – капиталистку Коко Шанель. Он у неё на фабрике текстильной работал – как раб, как слабак, хотя любил пятиться от работы, как краб, и божился, что