Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

злодейски покусился на умственные способности одной прилежной девочки и школьной активистки, а именно Нины Теофрастовны Киликашвили, на три года его младше, но уже отличившейся в изящной словесности, географии и геометрии. Зданевич, будучи извращённым существом и в мыслях своих, и в чувствах, и в плотских проявлениях, напал на Нину Теофрастовну из-за угла, прижал к полу и пытался проникнуть ей в ноздрю своим красным шершавым языком, что вызвало немедленные спазмы и острый припадок хихиканья у девочки. Только это и спасло её от нервного потрясения и, возможно, сумасшествия. А Илья в ярости и бессилии кричал ей в ухо такие непристойности: «Ты – перипупофка! Сипофка! Каралёк!»

Чтобы скрыть свои наклонности серийного деликвента и нарушителя общественного покоя (и дабы не попасться в лапы третьего отделения), Илья бежал с диких гор Кавказа в классицистическую столицу российской империи г. Санкт-Петербург, где, стремясь закамуфлироваться и покрыть своё прошлое пеленой забвения и шуточек, втёрся в доверие к почтенной чете наивных художников – Михаилу Фёдоровичу Ларионову и Наталье Сергеевне Гончаровой. Недаром подозревая, что жандармы следуют за ним по пятам, Зданевич стал раскрашивать своё лицо, подобно индейцу или путане, и принудил к такой же маскировке своих невинных приятелей-авангардистов. Щеголяя с разрисованными физиономиями, они и вправду обманули бдительность культурной публики и ускользнули на время от агентов охранки.

В этот же период злоумышленный Илья стал пропагандировать в культурных кругах северной Венеции искусство идиотов и базарных мошенников. Особенно рьяно он насаждал культ некоего провинциального мазилы, умственного недоделка и живописного варвара Нико Пиросманашвили, надеясь таким образом посеять смущение в умах интеллигенции и разрушить высокие духовные стандарты российского просвещённого сословия. Эта провокация, следует признать, удалась ему без особого труда.

В Петербурге Зданевич полюбил читать доклады. Делал он это опять-таки не для того, чтобы поучать и вразумлять, а чтобы одурачивать и сеять панику. Вдохновившись опытом французских декадентов – пьяниц и дебоширов – он болтал вздор, гримасничал и вопил, как дервиш. Но некоторым столичным девицам и подслеповатым юнцам нравилось, что он выглядит как гриб, и они пристрастились к его словоизлияниям, так что этот тифлисский выскочка даже вошёл в моду.

Вскоре неугомонный Зданевич примкнул к литературно-художественной группе «Бескровное убийство», возникшей в 1914 году по инициативе художника Михаила Ле-Дантю и прекрасной дамы Ольги Лешковой. Деятельность группы и выпускаемого ею одноимённого журнала носила эфемерно-гаденький и оскорбительно-издевательский характер. Как признавалась позднее в своих мемуарах Лешкова: «Группа и журнал “Бескровное убийство” возникли из самых низких побуждений человеческого духа: нужно было кому-нибудь насолить, нахамить, отомстить, кого-нибудь скомпрометировать, спустить штаны, пукнуть в рожу, схватить за напрягшуюся мошонку, высморкаться в кружевную скатерть, поиздеваться над благородными панславянскими или патриотическими взглядами, подшутить над зрелостью и порядочностью – вот каша и заваривалась. С этой целью что-нибудь бредовое придумывалось, высокое и достойное лишалось всякого значения, дурное записывалось, непристойное иллюстрировалось. События окружающего мира отражались так или иначе, но, как правило, всё преувеличивалось, извращалось, осквернялось, покрывалось слюной, харкотиной и какими-то вонючими щами. Жертвой “убийства”, которое провозглашалось в заглавии журнала, становилось всё доблестное, благородное, веками воспитанное и выношенное, эстетически выверенное и безусловно возвышенное. Общечеловеческая культура и высокое искусство оказывались вдруг предметом глупых, инфантильных и опасных насмешек».

Впрочем, Илья Зданевич втёрся в эту легкомысленную компанию не для того, чтобы следовать догме бескровного убийства, а чтобы над этой пустопорожней идейкой надсмеяться и трансформировать её в самую настоящую инфернальную оргию. Для этого он купил балалайку и явился с ней на очередное сборище группы. Не умея толком играть, Илья всё же решился петь под примитивную музыку грязные частушки и танцевать вприсядку под улюлюканье членов «Бескровного убийства». Танец закончился паскудным раздеванием. Когда же присутствующие дамы и господа обнаружили, что под ко стюмом Зданевича скрывается моложавый волосатый сатир с низко висящим правым яйцом и почти незаметным левым, все пришли в неописуемый восторг и тоже скинули платье. Был несусветный тарарам и бедлам. На не сколько секунд все присутствующие превратились в табун диких лошадей. Этот безобразный дебош закончился приходом полиции, но хитрый Зданевич опять ускользнул, выбравшись через дымоход на крышу.

В один из последующих дней он решил ещё раз позубоскалить: пародийно материализовать новаторскую поэтическую концепцию рассеянного бессребреника и нездешнего будетлянина Велимира Хлебникова, а именно «слово как таковое». Со свойственным ему экстремизмом Зданевич переделал этот концепт в «букву как таковую» и даже в «звук как таковой». Он, кстати, нашёл тут единомышленника в лице недоучки и прощелыги Алексея Кручёныха – то ли выгнанного из бурсы студента, то ли продавца семечек. Звук как таковой – вот так очковтирательство! За этим, кстати, последовала живописная ересь небезызвестного Казимира Малевича – «форма и цвет как таковые». Некто Татлин, не желая отстать от этого злокачественного поветрия, провозгласил вскоре «культуру материалов как таковую». Что же это была за прихоть?

Выдвинув первенство и главенство фактуры окружающего мира над всеми метафизическими смыслами и идеалами, эти извращенцы начали непристойно тереться своими телесами о разные поверхности и плоскости Петрограда и Москвы – о стены правительственных учреждений, о гранит культурных памятников и металл коммерческих объектов (например, об автомобили). Было это, конечно, ещё более похабно, чем все изуверства хлыстов, имяславцев и скопцов вместе взятых. Ведь это смахивало уже на совершенно безудержный нигилизм, перешедший в антицивилизационный паганизм! Максимальное безобразие! И между прочим, при сём гнусном трении Зданевич и его товарищи выкрикивали такие вот странные и омерзительные словечки: «Перижапиндрон! Жапиндрон! Трупёрды! Дыр! Бул! Мыл! Куманды!»

Не унимался Зданевич и в теоретическом плане. Украв у Ле-Дантю изящную идею всёчества, он довёл её до самой настоящей низости, заявив: «Всёчество – это когда каждая прошедшая эпоха, каждое бывшее явление в искусстве, каждая картинка, корзинка или картонка, каждая головёшка, почеркушка и побрякушка получают одинаковую ценность в нашем мозгу и могут воспламенить воображение всёка, как Парфенон или Манон». Вот так-то! Полная переоценка и недооценка ценностей.

Вообще говоря, этот Илья здорово кичился, без всяких оснований провозглашая своё отличие и величие в кругу современников. Он, видите ли, дальше всех пошёл в поэтическом новаторстве, в зауми и всёчестве, он, видите ли, взлетел над убожеством русской словесности, как некий Икар с подпалёнными крыльями, он, видите ли, не пожелал якшаться со всей этой литературной сволочью вокруг, а скакал, как серенький козлик, из Тифлиса в Петроград, а потом в Царьград, Париж и Берлин. Он устраивал скандалы с поломкой мебели, потом бросался в науку, как мошенник, одевался, как хлыщ, писал статейки, как шалопай, и бегал за юбками, как мелкий бес.