Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Он за одну ночь мог написать «Женитьбу Фигаро» и даже Ветхий Завет.

Он по земле ходил без царя и вождя в голове и в пятках.

Он по стране плутал, как плут или даосский монах.

Он говорил и действовал без всякой оглядки на мораль столетий или на пети-мети.

Он опасно паясничал, а потом сам на себя дивился.

Он мог даже вообразить себя сверхчеловеком – и одновременно ковырять в носу.

Он купил ишака, чтобы возить на нём фрукты на базар, а потом продал его, потому что ишак съел все его доходы от фруктов.

Он был одним из тех, кого в литературных салонах называют пустейшими и наблюдают исподтишка.

Он не в состоянии был сколотить приличную репутацию и из-за этого ещё более веселел.

Речь его была отрывиста, и слова вылетали из уст совершенно для него неожиданно. И на этом основании он создал остроумную и забавную теорию, и даже не одну.

Он находился чёрт знает где, а не в правильных для писателя местах.

Он, как дьявол, всегда казался не тем, чем был на самом деле, а чем он был, он и сам не знал. Но он это своё свойство даже не пытался использовать в личных целях.

Он из своей интимной несвязной речи сделал общественный феномен, а риторику почитал достоянием отхожего места. Но он не мог на этом нажиться!

Он вообразил, что всё – игра. И играл, пока его не убили за его необузданное воображение.

Он был лёгок сердцем и имел пустое запястье, как хотели того учителя китайской мудрости и мастера китайского свитка, но не стал учителем мудрости и не возглавил Союз художников.

Руководство страны не доверило ему постановку кинофильма «Октябрь».

Он не снискал одобрения издательств.

Он не удостоился похвалы критиков.

Он хвалил сам себя, а не кого следовало.

Он хвалил себя, даже катая лагерную тачку!

Его убийство прошло незамеченным.

Он хотел одобрения Ильи Зданевича и Алексея Кручёных, потому что любил их и дружил с ними, а не потому, что они были важными деятелями.

Он не искал одобрения Маяковского и не смотрел в рот Брику. Он считал их изрядно надутыми и довольно заурядными.

Он считал всех литераторов за-я-канными и за-все-канными.

Он был бездомен в русской словесности, какие бы мемориальные шалаши ему теперь не возводили.

Он не получил ни дачку, ни пособие по интеллектуальной безработице, а попал в лагерь, а потом его укокошили.

Он мог и опозориться, но есть ли хоть кто-то в этой позорной области, кто не опозорился?

Он опозорился, играя и заигрываясь, как другие позорятся, прикидывая и выкручиваясь.

Ему хотелось посмотреть на смерть, хотя он знал, что она – «единственная тема, никому не рассказанная очевидцем».

Но он и не был рассказчиком или очевидцем, а был поэтом и заумником. И знал, что поэзии и зауми нельзя научиться.

Вот это и есть – терентьевская возможность.

Величие, неприличие и отличие Ильи Зданевича

Илья Зданевич, или, как он сам себя величал, Ильязд, был самым главным лжецом и преступником в русской словесности со времён Кирилла и Мефодия. Во всей богатейшей русской истории есть только одна фигура, способная тягаться с ним по разнузданности и неуправляемости – пресловутый Гришка Отрепьев. Но цели Лжедмитрия всегда были более или менее ясны – воля к власти и скотская похоть. А вот чего в действительности хотел Ильязд? Никому это неизвестно, может быть, даже и он сам не отдавал себе отчёт в своих антиобщественных наклонностях. И это, несомненно, является самым большим его посягательством на безопасность и уют человечества: крайняя заоблачность и мерзкая потусторонность, царящие в его звериной башке и волосатых членах, туманность намерений в сочетании с непомерной заносчивостью и неприступностью. Родину свою он окрестил «Домом на Говне», своих сограждан презрительно именовал «парижачьими». Он чуждался нормальных людей, спал только с красавицами королевской или клошарский крови, ел исключительно сырых крабов и виноград без кожицы, якшался с одними только гениями или же с забытыми миром призраками. Странный паяц! Курьёзные причуды и нелепые амбиции заставляли его прикрываться разными словечками вроде «всёчества» и «метафикаксии», чтобы одурманить и разложить легковерную молодёжь. Заслоняя себя этими потешными терминами, Зданевич злостно безобразничал: тунеядствовал, воровал, кликушествовал, ораторствовал почём зря, слонялся из страны в страну и с остервенением нападал на благонадёжных авторов. Не существует ни одного правонарушения, которое не совершил бы в своей долгой, но мизерной жизни этот безродный тип, будь то растрата казённых денег, конокрадство, неуплата долгов, подлог, рукоприкладство, нарушение государственной границы, предательство родины, грабёж, симуляция сумасшествия, мелкое хулиганство, интеллектуальное убийство, эмоциональное хищничество, бегство с поля битвы, сквернословие, разврат, совращение малолетних, клятвопреступление, сексуальные извращения, мародёрство, разбой, вредительство. Он не имел за душой ничего святого, был неугомонным похабником и пустоцветом, и единственное, что его волновало, – это помахивать причинным местом и вихлять заросшим задом, да ещё издевательски прославлять подобный эфемерный образ жизни: мол, «живые проходят – мёртвые остаются».

Начнём с того, что никому не известен его пол. Едва появившись на свет, он выдал себя за девочку. Для этого он сумел заручиться поддержкой своей матери, которая позволила ему отрастить длинные локоны и наряжаться в девичье платьице. Однако в это же самое время он уже брил себе бороду.

В школе любимым времяпрепровождением Илии было марание парт, стен, чужой одежды и всего школьного имущества менструальной кровью. Он научился истошными криками вызывать в себе менструацию трижды в месяц – и всё для того, чтобы пакостить и пачкать. В туалете он рисовал на потолке свои половые органы – какую-то помесь гребешка петуха и мешка с требухой. А когда его за этим занятием заставали другие девочки, он хватал их окровавленными пальцами за горло и шептал им на ухо с пеной на губах и в крайнем возбуждении:

– Попадись ты мне на вершине Аю-Дага один на один, и я из тебя все ложные знания выпущу!

А дома у него длинные столы и вправду были завалены какими-то внешкольными мудрёными книгами: алхимическими манускриптами, древними заклинаниями, срамными картинками, оторванными обложками, замусоленными лубками, игральными порнографическими картами вперемежку с пиратскими картами спрятанных сокровищ, астрономическими атласами да всякими вырезанными из книг отечественными и иноземными буквицами, которые он ради смеха посыпал разноцветными бусинками и смазывал клеем. И он это, хохоча и скрипя зубами, называл: «штуки Ильязда».

В полицейских архивах Тбилиси хранятся неопровержимые улики, согласно которым уже в эти ранние годы Илья Зданевич