Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

он вольный араб. Дудки! Коко его в бараний рог скрутила, свернула ему башку как курёнку. Но в конце концов он, безобразник, и её на три буквы послал – из какого-то нигерийского-албанского алфавита.

Следует признать: он никогда не отказался от своих нелегальных и шарлатанских практик, Илья этот. Например, он занялся какой-то подозрительной ненаучной астрономией: невооружённым глазом выискивал на небе забытые и потухшие звёзды и давал им имена: Монлюк, Темпель-Мемпель, Рох Грей, Пиросман, Лидантю. Вот прихоть-то! Он так говорил: «Великие линзы не создают великих астрономов. Нужна память». И он рылся в своей памяти и находил там какие-то вымышленные созвездия, а в небе искал своих бывших приятелей – Терентьева, Ле-Дантю, Ромова, Поплавского и др. И он звёзды искал не только на небе, но и в траве сухой, например, в земле, в грязи. Ковырялся лопаткой, руками рыл. Там якобы тоже звёзды! Выглядело так, будто старик совсем спятил. Он думал, что стрекоза какая-нибудь не уступает по величине Большой Медведице. Он щепку или шишку считал не менее интересной и значительной, чем весь Ренессанс и высокий модернизм. Он вообще думал, что лучшие поэты – совсем забытые, а лучшие кушанья – давно съеденные, а лучшие девушки – в могилах зарытые. Короче, бред один, суета.

Ещё он стал много спать. Он считал, что люди слишком много работают и мало спят. А спать – это хорошо, особенно с мёртвыми девушками и живыми кошками. Это способствует воображению. Но общество мешает людям спать: будит тебя ни свет ни заря, строит дома с раннего утра, звонит в колокола и будильники, отравляет сон. И он думал, что скоро люди даже во сне будут работать, работать, работать, а не спать. И тогда воображению крышка. Так, мол, хочет власть. Он с детства боялся и не доверял власти – любой. Даже власти искусства.

В конце жизни он якшался только со своей мёртвой женой Ибиронке Акинсемоин (той, с баобаба) и кошками, клички которых менялись день ото дня. Кошек у него было много, их имён не упомнишь, поэтому лучше каждое утро придумывать новое. Кошки и мёртвая женщина были, по его мнению, далеки от власти и от искусства. Поэтому он их довольно сильно любил и доверял. Любовь оставалась его идеей фикс, поэтому он ещё раз женился, но предаваясь сексу со своей последней женой прекрасной Элен, видел в своих объятиях только Ибиронке, а иногда – Марлен Дитрих. Звали его тогда уже не Илья, а Бустрофедон.

А умер он стоя. Так реальные поэты не умирают. Реальные поэты падают под пулей, становятся при жизни бессмертными или изнемогают от пьянства. Реальные поэты стоят после смерти как памятники на площадях, а Илья просто умер – и всё равно стоял, пока не пришли похоронные работники. И никаких тебе памятников. Правда, умирая, он наконец понял, что такое всёчество: это как отсос члена, коитус или смерть, когда время и пространство исчезают, нет больше ни вчера, ни сегодня, ни завтра, никаких тебе обязанностей и повесток, а остаются одни только странные образы – сладкие и непонятные. А потом и образы отлетают – и есть только громадный 0, нулевая отметка. Нелепость такая, да к тому же он, стоя умерев, жену испугал. Это была его последняя насмешка над реальными, хорошими поэтами, которые пишут для хороших, реальных людей.

А Ильязд писал для ослов. Он был несерьёзным – ослиным, козлиным, кошачьим, мышачьим поэтом. Его гниги – нонсенс. Его жизнь – дым, а гниги – пар. Они не нужны сегодняшним деловитым и информированным людям, сегодняшним читателям и писателям, которые идут в ногу со временем. А кому нужны тогда его гниги? А только забытым мертвецам, нерождённым выкидышам, бедным недоноскам и тем выдуманным созвездиям, которые он в своём безумии находил в полуденном небе и в поникшей траве.

Его поэзия забыта, как крики осла на Елисейских Полях.

Понятие халтуры у Зданевича

(О докладе Ильязда «Берлин и его Халтура», 10 января 1923 года)[1]

В декабре 1922 года поэт, художник и издатель Илья Михайлович Зданевич совершил поездом путешествие из Парижа, где он тогда приземлился, в Берлин, куда его вела тоска по русской культуре. По его собственным словам, эта поездка представлялась ему, слегка по-хлестаковски, «возвращением в ряды русских поэтов». Берлин в тот момент стал излюбленным гнездом российской творческой интеллигенции. Там были деньги на новейшую русскую литературу, а заодно и на пиво и мясо, там располагались важные русские издательства, там за столиками в кафе пили, ели и беседовали сбежавшие из страны большевиков писатели. Берлин оказался вдруг сытым пупом русской изящной словесности. И задорный петушок Ильязд намеревался клюнуть этот бугор, взбудоражить этот насест, вспугнуть кур в курятнике, «изменить всю обстановку, сложившуюся за последние годы». Вспоминая о литературных скандалах, учинённых им несколько лет назад в России, поэт хотел одним махом наверстать упущенное: «Ставка на реакцию будет бита, как в 1917 году…»

Отправляясь на завоевание Берлина, Зданевич – гениальный стратег – кристально ясно представлял себе диспозицию русской поэзии, как она оформилась за последнее двадцатилетие. В 1904 году обозначился символизм Белого, который всякому слову приписывал помимо заурядного значения надсмысл – символ. Поэтический язык стал «течением параллельных – зауряди и символов». Однако уже в 1908 году, «дав символистам попировать четыре года, Хлебников отвергает концепцию Белого, выдвигая понятие самовитого слова и открыв параллельный зауряди язык звуков самих по себе, позже названный заумным языком».

«Концепция Хлебникова, видоизменяясь, даёт творчество Кручёных и героя нашего Ильязда, причём последний доводит её до конца в своём цикле Аслаабличий, завершающем сто лет, отделяющих нас от Карамзина». Зданевич умел весьма лапидарно и при этом чрезвычайно ёмко формулировать вещи.

В намеченной им траектории поэтического языка Ильязд критически выделяет Пастернака и Маяковского, которые после Хлебникова пошли «по соглашательному пути» – обновляя подход к зауряди, но не переходя в заумь. Они – футуристы, в отличие от заумников. А в символистской линии особняком высится Иннокентий Анненский, уделявший особое внимание фонетическим и ритмическим задачам, и ещё – «прочно стоит поэт Мандельштам».

Однако, по словам Зданевича, уже в 1913 году, «после появления всех основных персонажей», поэзия русская входит в стадию кризиса. «Этот кризис продолжается до тех пор, пока не началось своеобразное вполне русское явление, имя которому было найдено только недавно и которое я так ошибочно принимал в 1913 году за доброкачественное, назвав его всёчеством».

Ильязд поясняет: «Всякая из форм того искусства, которое принято