Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

называть левым, исторически закономерна, и родство её может быть прослежено далеко назад. Однако всякая из таких форм, будучи чрезвычайно сложной, может быть воспринята как приём, а не как единственный рецепт. Поэтому мастер может давать формы противоречивые, работать несколькими приёмами сразу. Это-то отношение я и назвал всёчеством».

Всёчество – детище друга Зданевича, художника Михаила Васильевича Ле-Дантю. Отец всёчества погиб молодым человеком и не успел реализовать свою многообещающую идею в живописи. Но романы Ильязда «Восхищение» и «Парижачьи» – наилучшие примеры всёчества. Там разные формы и стили словесного творчества, взятые из разных культурных пространств и эпох, оказываются одновременно необходимыми и восхитительно прихотливыми, противоречивыми и дополняющими друг друга. Всёчество – это как бы пустыня искусства, сплошь покрытая ослепительными оазисами миражей.

«Но, – продолжает Ильязд с неимоверной ясностью, – я был десять лет назад наивен в своём универсализме, а модернистов считал колоссами. Теперь я знаю, что они нарочно. И вот по какому пути пошло всёчество: сложные манеры были восприняты мириадами эпигонов, растаскавшими по задним дворам добро их учителей, были восприняты так, как воспринимает плохой копиист сложный оригинал. То, что далось пионерам с неслыханным трудом, стало внезапно лёгким – модернизм стал самой лёгкой формой искусства. Вот отчего в России все в мгновенье ока полевели, вот почему футуризм стал государственным искусством: на Руси всёчество выродилось в халтуру».

Наиточнейший и безжалостный диагноз!

Так что же такое халтура?

Ильязд объясняет: «Слово халтура очень старое. Так прежде называлась деятельность безместного попа, забиравшегося в чужой приход и там отправлявшего требы. Потом это слово вышло в артистическое арго и так стали называть деятельность актёров, сколачивающих в провинции спектакли из всякого случайного матерьяла, кое-как слаженного. В художественном и литературном быту это слово получило распространение после войны, когда левое искусство одержало официальную победу и все стали модернистами. Мастер, ставший модернистом не в процессе органического развития или понимания, а так просто, собирающий чужие идеи и преподносящий их публике, мастер, работы которого модернистичны только по внешности, мастер, упрощающий чужие достижения, чтобы их популяризировать, и есть халтурный мастер. А берлинский издатель есть халтурный издатель».

Вот так – Илязд бьёт со всего плеча, и весело: «Когда Эренбург, ученик Francis Jamme'а, делается основоположником модернизма и в популярной форме излагает то, о чём мы говорили за чайным столом, то это халтура… Когда Алексей Толстой пишет свой новый роман, где выводит марсиан, говорящих на собственном языке, проще говоря, чтобы замаскировать желание написать ряд заумных строк, то это халтура. Когда Андрей Белый… это халтура. Когда Ремизов… халтура. Когда Маяковский о Тите и Власе… это халтура. Отсюда слова халтурить, халтурщик, халтурная литература и поэзия. Халтура пропитала русскую литературу. Так что не знаешь – было ли когда-либо время, когда её не было».

Центром тяжести в анализе Ильязда является, несомненно, понятие популяризации. Халтурщик – это тот, кто «в популярной форме излагает то, о чём мы говорили за чайным столом…» Халтура – коммерческая, приспособленная к быстрому потреблению, популяризация открытий первопроходцев. Халтура – это беззастенчивый культурный популизм, работающий бесперебойно в системе издательств, журнальной критики, книжных продаж.

«Основное свойство халтуры – отсутствие творчества». Халтурщик выхватывает из малоизвестных, недоступных или попросту трудных произведений то, что можно популяризировать, – и нахалтуривает горы жвачной халтуры. А халтурные критики поют потом халтурному популяризатору дифирамбы, даже не обратив внимание на то, что он – более или менее ловкий воришка-спекулянт, торгующий краденым и лихо наживающийся на этом. «Второе важное свойство халтуры – кража. Условия современного творчества как нельзя более удобны для этих краж».

Вот так-то! А ведь эти слова были написаны молодым поэтом в незапамятном 1923 году! Но как убийственно своевременно звучат они сегодня! Как будто он тут, с нами, сейчас, и пригвоздил нас на месте! Слышите этот твёрдый и ясный голос, вы – популяризаторы, дельцы и халтурщики? Испугались? Замерли? Затаились? Или вы окончательно уже обнаглели и навеки расхозяйничались?

И чуть позже: «То, что происходит в Берлине и происходит в России и расползается повсюду халтура, это не так мило, как может казаться с первого взгляда. У халтуры могла бы быть одна лишь положительная сторона, она могла бы стать громоотводом реакции. Но так не случилось, и наоборот, халтура это авангард реакции и депрессии искусства. Даже больше – халтура это тот подводный камень, на который суждено напороться модернизму».

И верно – напоролся. Сбылось пророчество, давно напоролся бедный модернизм, и после Ильязда это видели и сказали и Деснос, и Дебор, и Дюшан, и другие. Напоролся.

И так было и есть: халтура – авангард депрессии и реакции.

Посудите сами: «Критически оценивать современные вещи публика не умеет. На стороне халтурщика доступность, проданность, его творчество предмет коммерческого оборота и товар, недолго залёживающийся. Чистый мастер должен умереть и быть раскраденным. Так как пресса только орудие одних и тех же издателей, то воры будут прославлены, обокраденные даже не упомянуты. С другой стороны, давление социальных лозунгов на искусство вновь возникает с новой силой. Неопередвижничество на носу. Мастера модернизма, подлинные пионеры, уходят, не оставляя школ, так как их сбережения уже растасканы».

Логика Ильязда неотразима. Он, с одной стороны, увязывает халтуру с коммерческой спекуляцией, а с другой, с «социальными лозунгами» – общественно-политической конъюнктурой и пропагандой. Издательства, газеты и прочие средства коммуникации служат техническими и идеологическими проводниками этой популяризованной, разжёванной и искромсанной культурки.

В «Берлине и его халтуре» Зданевич не только диагностирует и режет по живому, но и рисует восхитительные сценки, которые он, заезжий заумник-всёк, наблюдал в берлинских кафе, где заседали халтурщики. Эти сценки, нарисованные с несравненным графическим мастерством, изображают ежедневный писательский быт – во всём его ничтожестве и унижении. Это срамные картинки прозябания и тщеславия, зарисовки приспособленчества и борьбы за существование, образы невесёлой жизненной суеты.

«Чтобы быть хорошим художником или поэтом, нужно прежде всего знать, кто с кем в ссоре, кто кого ругает, кто кому должен денег… кто с кем жил или будет жить…» Одним словом, нужно «заняться прежде всего сплетнями». И Ильязд великолепно использует сплетни для своего зубодробительного обзора.

Чтобы понаблюдать за писателями, он приходит в Пражское кафе на Пражской площади, «на наречии туземцев Prager-Diele», в «штаб-квартиру русского литературного Берлина».

«Стоит вам только войти туда, как Ober, признав в вас тотчас богоискателя, поможет вам найти богоискательские столы. Если там Андрей Белый, но нет Эренбурга, то все сидят за одним столом или правильней за пятью или семью сдвинутыми столами. Так же, если есть Эренбург, а нет Белого. Если и тот