Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Мир открыт, и стоит в знании всё его существо, вселенная в целом своём величии и бесконечности творений будет двигаться по своему вечному закону движения, и уже это всё её движение известно в моём знании и также бесконечно вычислено каждое её явление. Достигнув такого совершенства, достигнем Бога, именно того образа, который предначертало человечество в своём представлении, в легендах или в действительности. Наступит тогда начало нового божеского бездействия, бессостояния, человек исчезнет, ибо войдёт в тот величайший образ совершенного своего предначертания».

То есть можно будет лениться.

Видение этого ленивого состояния без рабочего человечества и дано в супрематизме.

10. В 1967 году Ги Дебор написал политическо-философский трактат «Общество спектакля». Эта книга включает в себя 221 афористический параграф. 193-й гласит: «Во второй половине двадцатого века культура станет движущей силой американской экономики, приняв роль автомобильной промышленности в первой половине этого века и железнодорожной промышленности в конце девятнадцатого века».

Так и случилось – и не в одной лишь Америке.

Дебор был не только мыслителем-стратегом, но и несравненным мастером жизни. В «Обществе спектакля» сказано: «Этот мир есть не что иное, как гнетущее псевдонаслаждение». Эти слова принадлежат человеку, познавшему истинные наслаждения. Уважал он и вкус настоящего вина, еды. Но если верить Дебору, еда и вино безнадёжно испорчены в результате их капиталистической эксплуатации, в ходе массового, промышленного, отравленного производства. Еде и вину – плодам земли – больше нельзя доверять, как и искусству. Поэтому Дебор в свои последние годы предпочитал начинать день со стакана водки, а не с «доброго старого вина».

Ещё Дебор считал за благо лениться, а не производить книги, как обычные писатели или печатный станок. «Общества спектакля» и нескольких малых текстов оказалось вполне достаточно, чтобы сказать то наиважнейшее, что никто, кроме этого ленивца, сказать не посмел.

11. Супрематизм – это, как известно, противоположность предметного мира, отрицание аппетитных окороков и хрустальных винных графинов, аффирмация беспредметности. Малевичу стала отвратительна сфера вещных объектов, которую он проницательно связал с накоплением товаров, с экономикой, с кормушкой, с харчевым порядком на Земле. Покупая новый товар, человек на короткий срок впадает в иллюзию счастья. Это – глупость. Только дураки думают, что блаженство наступит, когда весь лес превратится в шкафы и столы. Только кретины хотят вставить природу в карман. Только болваны мечтают из всего извлечь цену и ценность.

Супрематизм же – это мудрость. Это – природа в ощущениях, вечная метаморфоза без стульев. Природа не знает, что в ней ценно, а что нет. Природа бегает, не потея.

А Малевич и бегать уже расхотел – решил лениться. Искусство для него стало шуткой, насморком, игрой, перерывом в лени, моментом в метаморфозе.

12. В книге Дебора есть такие слова: «Чтобы по-настоящему разрушить общество спектакля, необходимы люди, которые бы задействовали какую-то практическую силу». Например, лень Малевича.

13. Принять вызов Малевича сегодня – вот счастье. Следовать этой логике, пойти по протоптанной им тропке, свернуть с неё на свою – непротоптанную, скрытую, опасную… Какой он был умный! У него есть удивительное предвидение, предвосхищение… Благодаря ему становятся понятней Беньямин, Хайдеггер, Батай, Клоссовски, Фуко, Симондон, Делёз, Агамбен… И он становится понятней через них…

Лениться…

Выйти от харчевого порядка…

Не существовать в мире предметов…

Испытать превращение, становление…

Пребывать в потенциальности…

Как это он сказал Введенскому и Хармсу? «Я старый безобразник, а вы молодые. Посмотрим, что получится».

Как это он подписал Хармсу свою гнигу? «Идите и останавливайте прогресс».

Дюшан, Малевич и гений лени

Несмотря на то что Казимир Малевич и Марсель Дюшан по рождению принадлежали к разным культурам и в течение жизни вращались в совершенно различных мирах, между ними существует несомненная и разительная близость. Они были ярчайшими светилами – Поллуксом и Кастором – звёздного неба искусства, при жизни и после смерти. Но дело не только в этом. Их близость лежит не на поверхности, но кроется в самых существенных, принципиальных и вопиющих вещах.

Оба они весьма любили искусство и были безгранично ему преданы. Оба много думали о прошлом искусства и о его грядущих возможностях. Оба выделяли тех же самых художников – прежде всего Сезанна и Курбе – как наиболее важных своих предшественников. Оба в искусстве глубоко сомневались. Могли даже и надсмеяться над ним. Оба стремились как можно более чётко высказать свои мысли об искусстве и считали слово логическим продолжением своей художественной работы.

Кроме этого самого общего родства есть и более разительные, значимые соответствия. Прежде всего вот: Малевич и Дюшан придерживались близких взглядов на мир искусства и занимали в нём похожие позиции. Если попытаться сформулировать это кратчайшим образом, получится так: с вами хорошо, но без вас лучше.

Малевич долгое время чувствовал себя чуждым элементом и даже изгоем в кругу признанных художников своего времени. Несмотря на скандальную известность, только узкий круг друзей, единомышленников и спорщиков признавал его серьёзный вклад в искусство. Но Малевич упрямо верил в свою творческую миссию и не обращал внимания на отчуждение и презрение, исходящие от его коллег. В то же время сам он не упускал случая напасть на тех, кого считал ложными авторитетами и фальшивыми художниками. Малевич обожал атаковать.

Дюшан тоже смотрел на мир искусства с глубочайшим недоверием и держался от него на расстоянии. Он с ранней поры старался быть независимым как от мнений, так и от экономического давления системы. Он умел найти друзей и покровителей, которые верили ему, восхищались им, в глазах которых он был безусловным умницей, первооткрывателем и блестящим художником. По временам он мог находиться в глубокой тени, но знатоки и поклонники его не забывали, а остальных он не принимал в расчёт. При этом Дюшан, как и Малевич, с чрезвычайным вниманием относился ко всем явлениям и идеям, появлявшимся в сфере искусства, и не упускал случая критически высказаться о них. Мнения обоих дорогого стоили. Будучи противоположностью Малевича по характеру и темпераменту, Дюшан в своих оценках художественной среды чаще использовал иронию, чем лобовую атаку, но никогда не отказывал себе в удовольствии совершить боевую вылазку.

Этих художников объединяет и следующая немаловажная особенность: оба они проделали быстрый, даже стремительный, путь через все современные им «измы» – к собственным сногсшибательным открытиям: реди-мэйду и супрематизму. А потом блаженствовали, сомневались и мыслили.

Как уже было замечено, и Малевич, и Дюшан оба ценили слово, были разговаривающими и пишущими художниками. В отличие от многословных и трудных, философски-косноязычных и поэтических деклараций и трактатов Малевича, Дюшан предпочитал герметичные записи, короткие заметки, лаконичные, хотя