Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

и многочисленные, интервью, афористические изящные высказывания. Но всё, что говорили и тот, и другой – несмотря на разницу в стиле и способе мыслить – было чрезвычайно выношенным, продуманным, взвешенным. Оба были редчайшими художниками-мыслителями.

Но есть неоспоримая близость и в их характерах. Как и Малевич, Дюшан почти никогда не терял контроль над собой и ситуацией, в которой оказывался, мог с большим самообладанием и простотой справиться с самыми трудными обстоятельствами. Конечно, условия жизни этих двух художников были совершенно различны. Революция уничтожила все возможные подобия в социальной и экономической области, в отношениях с властью, в быту. Ту крайнюю нужду, которую Малевич знал в период гражданской войны и в 30-е годы, Дюшан, по всей видимости, никогда не испытал. То давление политической власти – тем более. И всё же: оба они были неунывающими людьми, спокойными и стойкими, оба умели взглянуть на мир и своё положение отстранённо, оба ценили юмор. И тот, и другой выше всего ставили мудрость, что позволило им избежать многих иллюзий и обольщений современников. Их забавляли тщеславие и суета собратьев-художников. Оба они умели удовлетворяться малым в ежедневном существовании. Тупые страсти коллег их не слишком коснулись. Оба не променяли бы ни на какие блага личную свободу. Оба презирали государство и власть.

Конечно, художник всегда соревнуется с другими художниками. Тут уж ничего не поделаешь – только Пиросмани ни с кем не конкурировал. А вот Дюшан и Малевич умели соревноваться лучше, блистательней, веселее и весомее всех остальных. Несомненно, занятны и по-своему значимы известные анекдоты о Малевиче, прячущем свои холсты от Татлина или Пуни, чтоб они не украли его живописные открытия. Но на самом-то деле и Малевич, и Дюшан умели одним выстрелом прихлопнуть всех своих соревнователей. Как и почему? А потому, что оба догадались, что не существует больше натурального или традиционного способа делать искусство – только философия, только мысль. В результате Дюшан нашёл остроумнейший способ соревноваться: он просто указывал на что-то – работал жестом. Так появились «Велосипедное колесо», «Сушилка для бутылок» и другие реди-мэйды. А Малевич оперировал на уровне ничто, пустоты, нуля форм – так родился «Чёрный квадрат». И дюшановский жест, и супрематический ноль – грандиозные события художественной мысли, великолепные концепты. И они бьют наповал всех соперников – и современников, и потомков. До сих пор никто не переплюнул этих двух: Малевич рукотворил нерукотворно, заново создал из по сткубистиче ского нуля фундаментальные первичные формы, Дюшан же кивал на массовый объект – и тот вдруг превращался в артистиче скую идею. А идеи, как говорил философ Лосский, это не просто думы в голове, они имеют реальность.

Приверженность к частной жизни – ещё одна общая черта Малевича и Дюшана. Неверно думать о Малевиче как об общественной фигуре, даже если он охотно выставлялся, публиковал книги, выступал с докладами, преподавал, занимал какие-то должности. Также и авангардизм Малевича – это не партийная программа, не публичный лозунг. Да, он был организатором, учителем, главой школы. Но он не нёс в кулаке социальное знамя, не был общественником-активистом. Скорее, он был раскольник, сектант, еретик. Правда ли, что он изобрёл слово «инакомыслящий»? Он не доверял ни старому режиму, ни церкви, ни «царству молота и серпа», он воочию видел абсурд экономических основ, на которых стоит «харчевое общество», он презирал «государственный договор», лежащий в основе «международного начала». Он всё это именовал с удивительным критическим пылом и атаковал, атаковал. А во что же он верил? А вот во что: в творчество, в лень, в близость родственных душ, в любовь и дружбу, в необходимость инакомыслия, в поиск высших идей, которые перечеркнут халтуру. Он верил в то, что было противоположно «обществу».

И Дюшан тоже: аннуляция ангажированности, минимум вовлечённости. Невмешательство и провокация. Отлипание. Detachment. Отрыв. Наскок – и бегство. Дистанцирование. Отслойка. Exit. Радости частной жизни. Холостяк и невесты. Утехи воображения. Тайное укрытие. Наслаждения в складке. Отказ от идентичности. Разрыв с логикой производства. Необычный взгляд со стороны. Причуда. Ирония. Цезура. Долгое молчание.

Разумеется, были и отличия.

Дюшан – индивидуалист, и в искусстве он выше всего ценил индивидуальность. А Малевич индивидуалистом не был, а скорее уж был примитивом. Примитивизм же – это не индивидуальный выбор, а коллективный, мистический опыт, и выбор тут сходит на нет.

Ещё различие: Дюшан – это, конечно, эротицизм, его странные, тайные ню. А Малевич – крестьянские женщины в поле, и никаких тебе обнажёнок.

Отличия фигур: Дюшан – очаровательный, невероятно элегантный, красивый, изящный, с абрисом аристократа, ускользающий, хитроумный. А иногда он и вовсе не Дюшан, а – Rrose Selavy, гермафродит, Европа на хребте быка.

Малевич же – провинциальный, квадратный, основательный, с оспинами на лице, мужицкий. «Папуас», по выражению Гершензона. Пророк, стриженный под скобку.

Дюшан часто подчёркивал, что он любит прежде всего художников, а не их работы. Полюбил ли бы он Малевича, если б его встретил?

Да, полюбил бы – потому что лень.

Именно она – божественная, таинственная идея бездеятельности – более всего объединяет и сближает Малевича и Дюшана.

Замечательному датскому художнику Перу Киркебю принадлежат такие слова: «Я могу сказать без преувеличения: я работал, как животное, всю свою жизнь».

О Малевиче и Дюшане можно сказать примерно то же. Они, безусловно, были неустанными творцами-работниками, открывателями, пионерами. Но вот что интересно: сами-то они, по их собственному признанию, больше всего уважали лень. Лень – это был их главный (после)художественный концепт. И конечно, они для этой идеи не в один день созрели и не экспромтом её сформулировали: лень издавна сидела в них, они её ощущали с младых ногтей, они на неё не закрывали глаза, как какие-нибудь старательные отличники, они ей доверяли, они её переживали и о ней думали, они не пали жертвами капиталистически-социалистического морока труда. Они пестовали в себе лень – способность к детворчеству, к непродуктивности, к бездеятельности – наравне со способностью творить. Они осознали лень как древнюю стратегию неповиновения – памятование о Рае как возможность освобождения. Наравне с гением творчества, гений де-творчества – гений лени – одолевал их и не давал им покоя с детства, являлся в разных обличиях. Вот они ему и доверились – вопреки нестерпимому и оглушающему шуму труда вокруг.

Так что же это за гений?

Да уж такой: он является к вам под утро, когда соседи пробуждаются к рабочему дню, и звонят уже будильники и трамваи. А вы всё лежите и ждёте неизвестно чего. И вот он, гений, уже тут как тут и внушает вашей голове на подушке: