Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

полноте. А потом начались шутки, игры, мы какие-то фокусы показывали – всё это было у Малевича и по-юношески и в то же время по-человечески мудро. И помню, Стерлигов тогда взял простыню, вышел и потом появился в белом, как покойник. Прошёл по комнате и вышел, и мать Малевича позже говорила: “Это Стерлигов привёл к нам смерть”».

6. Учёные обнаружили, что поверхность кожи сомообразных рыб покрыта громадным количеством (четвертью миллиона!) вкусовых сенсоров, благодаря которым эти плавучие твари способны пробовать на вкус всё, что их окружает. Поэтому сомы были названы исследователями «плавающими языками». Они по праву славятся своей прожорливостью, ибо не только пастью, но и кожей своей вкушают всё, с чем соприкасаются: речную или морскую воду, растворённые в ней частицы, водоросли, подводный грунт, других рыб, человеческие отбросы, глину, червей, лягушек, моллюсков – одним словом, всю среду.

Так и Малевич: в детстве он попробовал крестьянскую пищу и запомнил её вкусы и запахи на всю жизнь. Но знал он и аромат бефстроганов, и дух вареников, и металлический холодок льда во рту, и вкус дождя, смешанного с запахом города, и зловонность общей тюремной камеры, где стояла параша, и благоуханность цветущих лугов, и острый привкус скипидара, и духовитость тех красок, которыми были написаны «Точильщик» и «Англичанин в Москве», и сложный, многослойный вкус всех тех подъездов, квартир, учреждений, комнат, коридоров, церквей и мастерских, где он перебывал за свою жизнь. Колебания воздуха приносили каждый раз новые вкусовые ощущения, и он пробовал, пробовал, пробовал: вкус пищи, вкус вина, вкус кваса, вкус кожи, вкус пыли, вкус дерева, вкус меди, вкус тканей, вкус пота, вкус волос Казимиры Ивановны Зглейц, вкус платья Софьи Михайловны Рафалович, вкус рук Наталии Андреевны Манченко, вкус ножей и вилок, вкус дыма, вкус осенней ночи, вкус свежескошенной травы, вкус ленинградской набережной, вкус советской газеты, вкус Уны, вкус солнца на руке…

Но в конце концов ему, художнику, захотелось суммировать это всё, отстраниться от этих запахов, обобщить бесконечные переливы вкусов и привкусов – и родился супрематизм, чёрный квадрат, вкус пустоты, беспредметности. Никаких сомов и англичан в Москве уже не было. Вкус белого на белом – и только. Никаких тебе вкусов.

7. Готовясь к работе в киевской академии, Малевич написал несколько статей, в которых изложил свою программу преподавания.

По мысли Малевича, учение должно быть организовано по модели медицинского института. Как студенты-медики изучают разные заболевания, так учащиеся академии должны осваивать различные «измы»: реализм, импрессионизм, пуантилизм, символизм, экспрессионизм, кубизм, футуризм, беспредметное искусство… Задача преподавателя заключается в наблюдении и выяснении художественных склонностей учащихся. Если окажется, что студент тяготеет к реализму, следует направить его в этом направлении. Если студент больше склонен к фовизму или кубофутуризму, нужно поощрять его в этом.

Таким образом, новая художественная институция, согласно Малевичу, ни в коем случае не должна унифицировать молодых художников, подгонять их под один шаблон. Напротив, она призвана стимулировать и развивать их экспериментаторский, исследовательский потенциал, дать им необходимые инструменты для органического развития.

При этом, однако, подразумевалось, что все «измы» имеют нечто общее с болезнью, с аномалией видения, и, возможно, нуждаются в лечении.

Может быть, все художники – больные.

А как же их тогда лечить?

У Малевича был способ: гулять на свежем воздухе. Смотреть во время долгой прогулки на горизонт.

Съесть яблоко. Съесть на просторе кусок хлеба.

Посидеть, ничего не делая.

8. Малевич, который с детства любил крестьян и умел глядеть на природу их глазами, понимал целительные свойства еды. Он знал: есть – это не просто усваивать калории и заряжаться энергией. Когда человек ест, он обновляет своё тело, каждую его часть. Метаморфоза еды начинается со сбора урожая, а продолжается в способах доставки и хранения продуктов, в процессе приготовления пищи, в подаче еды на стол и её поглощении, прожёвывании, ощущении её вкуса и запаха. Еда – это как создание картины, в ней тоже задействованы время и пространство, их становление, преображение. А потом еда переваривается и исчезает, как предметы в супрематизме, как формы в белом на белом… И что остаётся? Беспредметность, не-еда – лень.

9. В 1923 году Малевич написал философский трактат «Лень как действительная истина человечества». Этот из ряда вон выходящий текст следует, несомненно, рассматривать как важнейший вывод художника из всего его творчества – и прежде всего из супрематизма, из его белого, завершающего периода. Главная задача трактата – снять с лени «клеймо позора и сделать её не матерью пороков, а Матерью Совершенства». Лень – это истина человечества, подлинная сердцевина бытия и изначальное человеческое стремление, затемнённое усилиями как капитализма, так и социализма. Разбирая отход человечества от правды лени, Малевич прибегает к «кулинарному» сравнению искателей истины с поварами: «Многими словами зачастую покрываются истины, которые нельзя откопать: мне кажется, что человек с истинами поступил странно и уподобился тому повару, у которого было много горшков с разной пищей. Ясно, что у каждого горшка была и крышка, и вот по рассеянности повар понакрывал горшки, перепутав крышки, и теперь не может угадать, где и что в чём находится. Также мне кажется, что и у них получилось то же, на многих словах или истинах существуют крышки, и каждому человеку становится ясно, что содержится под крышкой, и вот мне кажется, что так получилось и с ленью. На какой-то крышке было написано: “Лень – мать пороков”. Накрыли какой-то горшок и по сие время думают, что в этом горшке сохранён позор и порок».

Перепутали крышки – и истина скрылась.

Однако, согласно Малевичу, бессознательно «всё живое стремится к лени». «Идейные люди, заботившиеся о народе, конечно, в своём сознательном не видели этой причины и смысла и всегда были солидарны в понятии о Лени, что она есть “мать пороков”. Но в бессознательном было другое, именно было стремление, чтобы всех уравнить в труде, иначе говоря, уравнить всех в лени». Доказывая это, художник опять прибегает к понятиям из области еды: «В общежитии предполагается, что труд – простая необходимость чисто харчевого порядка, и что он не является главною сутью человеческого совершенства, и что по-за трудом должно остаться время, через которое возможно было бы работать над совершенством». Для Малевича «харчевой порядок», труд и удовлетворение потребностей есть вынужденность, отделяющая и отдаляющая человека от божественного совершенства. А каково оно, это совершенство? «И допустим, что через многие тысячи или миллионы лет человек достигнет всезнания, следовательно, вездебытия. Какой же будет это момент? Дальше нечего постигать и нечего знать, очевидно, и делать ничего не придётся.