Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

и другой присутствуют, то пасутся два табуна, каждый за тремя столами и в разных углах. Это потому, что, по местному разумению, Эренбург никак не ниже местом Белого. Как Белый основоположник символизма, так и Эренбург основоположник модернизма. В последнем случае Шкловскому Виктору, влияние которого растёт с каждым днём, приходится требовать два пива и, хлебнув за столом Белого, бежать за стол Эренбурга обратно и опять. Но если в Prager-Diele присутствует один из сорока берлинских лысых издателей, то его присутствие немедленно может быть обнаружено по невероятному факту: Белый и Эренбург сидят за одним столом».

Так выглядела жалкая жизнь халтурщиков – тогда, в далёком 1922-м. Но разве ужасный диагноз Ильязда, поставленный русской литературе, перестал быть актуальным? Разве не те же столы стоят и сейчас в литературных залах? Не то же пиво пенится? Разве не те же отношения торжествуют? Разве халтура не цветёт и пахнет? Разве медиа-популизм – не самая жестокая культурная болезнь сегодня, причём и в литературе, и в кино, и в изобразительном искусстве? Разве не исхалтурились все нынешние деятели культуры – от самых старых пердунов до малолетних халтуриков?

«Берлин и его халтура» Зданевича, так же, как «Четвёртая проза» Мандельштама – ошеломляющие своей злободневностью критические документы, гениальные выпады, неподражаемые резюме, содержащие самые исчерпывающие сведения и выводы о литературных делах, как они были и есть до сих пор.

Неумолимый Ильязд заканчивает свой сокрушительный доклад так: «О малокровном Блоке пошумели, заработали на некрологах и перестали, как не раздувай его в гении, многого не раздуешь. И вот сейчас Белый становится центром литературного шиберства. Нужно побывать в берлинских кафе, сходить в клуб писателей и почитать местные газетки, чтобы понять прелесть этого захлёбывающегося хора старающихся вовсю почитателей и издательских перьев. Русский Берлин достоин насмешек и сожаления. Но Белый и его компания вызвали у Ильязда чувство такого отвращения, что меня тошнит и сейчас при одном воспоминании о виденном мною и слышанном».

Отвращение – это правильно, хорошо. Испытав отвращение, всёк понимает: нужно бежать от источника тошноты, бежать – побыстрее и подальше. И он бежит. А потом, убежав, он вынимает из кармана кусок бумаги и записывает свои наблюдения. У всёка на маленьком листе запечатлён весь мир: небо, земля, кусты, камни, дорога, Россия, Кёльн, Берлин, халтурщики, воры, горы, проститутки, реки, звёзды, звери, и многое-многое другое – но сердце у всёка лёгкое, радостное, как будто всего этого нет.

Так что же такое всёчество?

Был такой концепт творчества у Ле-Дантю и Зданевича – всёчество.

Что же это такое? Как его понимать?

Уж конечно не в духе всеядничества и всеугодничества.

И не в духе производственничества и накопленчества.

Всёчество – это стоическое стоочийство!

Это уменье видеть мир твёрдыми сосками, напрягшимися ягодицами и очами на пятках.

Способность зреть не только угол настоящего, но и всякие отдалённые уголки прошлого.

згА Якабы!

Всёчество – путешествие в прежние времена без дурацкой машины времени.

Вейда!

Лейдэ!

Цюбэ!

Всёчество – это вроде как осьминожничество.

Есть такая гравюра Хокусая, где громадный осьминог совокупляется с девою. Вот это – всёчество. Дева тут – всёк, а осьминог – чудесное чудище прошлого, всех времён и народов.

Всёчество, таким образом, – это опыт любовного соития с безвременно ушедшими эпохами: кутка неизверная.

Но это – не перепихиванье с трупами!

Всёчество – чудесный акт пробуждения умерших эпох, подобно тому, как Иисус пробудил Лазаря.

И вот прошлое смотрит на всёка из своего вертепа и говорит ошалело: «Аслаабличья ни хао ola!»

Следовательно, всёчество – это интимнейшие и нежнейшие любовные сношения со всеми человечьими, соловьиными и коровьими языками.

Языки мира – в анусе всёка!

А глазами он лобзает девочек, сереньких козликов и мальчиков Древнего Египта, Персии, Вавилона, Греции, Иудеи, Самарканда, Нубии и Флоренции.

Мняу-няу-мня.

Тука стука вэй!

Всёчество – способность глазеть на жизнь зенками камней и соломы и рогами улиток.

Всёчество – это когда Чосер, Шумер и Бодлер высовываются изо рта всёка как головы химер.

Всячество – это наоборот пророчество.

Хэпцуп.

Уп.

Но это не литературный метод.

И не ресторанное меню на 200 или 500 страниц.

И не торговля выловленными из унитаза русалочьими чешуйками.

Это не п-о-с-т-м-о-д-е-р-н-и-з-м, не Пелевин, не Сорокин. Они не всёки, а ресторанные мастера караоке.

Ферштейн зи?

А кто же тогда всёк?

Поработай головой, дружок!

Ойок кйок.

Всёк не мастерит себе из прошлого хату и дачу.

Всёк не сооружает себе из прошлого триумфальную могилку с Эйфелевой башенкой в качестве обелиска.

Всёк не ворует из прошлого разные сувениры, чтобы сдувать с них пыль.

Всёк знает: прошлое – это то, что будет!

Всёк чует: когда прошлое существует как не-прошлое – это самое главное прошлое.

Всёк проживает прошлое, которого ещё не было.

Всёк создаёт из разных элементов прошлого что-то поистине несуразное – констелляцию Волопаса Гончих Псов Девы Большой Медведицы!

Для этого всёк освобождает свои лапы от времени и пространства – швайн, айн, нуль!

Пи.

Всёк ходит по прошлому с пустыми руками.

Всёк знает, что когда руки не пусты, всё будет напрасно – никакого тебе всёчества, а одно двурушничество.

Поэтому-то перед всячеством и была заумь – пустота языка и лап.

Бзынкь!

Заумь и неумь – необходимые предпосылки всёчества.

Но само всёчество – не заумь.

Оно – за-заумь.

Всёчество, можно сказать, это за-заумь всего.

Вуста уста.

Понятно теперь?

Еда как важнейший ингредиент супрематизма

1. Осенью 1928-го года Казимир Северинович Малевич совершил путешествие из Москвы в Киев. Его пригласили преподавать в Киевскую академию художеств, и, подумав, Малевич принял это приглашение. Перед посадкой в вагон он съел в привокзальном буфете порцию судачков в сметане.

Поезд уже пыхтел и покачивался, а художнику вдруг стало плохо. Загудела голова, взмокла грудь, и жуткая отрыжка подступила к горлу. Внезапно ужасающий приступ рвоты потряс всё его существо.

Дурнота завладела телом Малевича.

Происшедшее напугало его соседку по купе. Это была приличная дама в неприличной шляпке. Она обратилась к проводнику с просьбой перевести её в другое место.

Теперь Малевич остался один, но легче ему не стало.

Проводник прибежал с ведром. Спазмы периодически возобновлялись.

Художника лихорадило, у него стучали зубы.

В купе воняло блевотиной.

На одной из станций вызвали врача. Тот определил сильнейшее желудочное отравление. Судачки оказались не первой свежести.

Малевич страдал всю дорогу, а в Киев прибыл совершенно больным и обессиленным.

С вокзала его доставили в гостиницу, куда на следующий день явился ещё один врач. Этот