Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Демобилизация – самая правильная идея Терентьева. Херувимы свистят против Бога за демобилизацию. 17 ерундовых орудий палят, атакуя мобилизацию.

Тотальная демобилизация – это РЕКОРД НЕЖНОСТИ.

весь в ПЕРСИДСКИХ орденах

и золотой ШПРОТЕ Чихну

Бог в ОЧКАХ

уЩипнёт меня и

пропиШет

ЖитЬ

Вот идея, событие и явленность демобилизации: жить. Необходимо на всё начихать и начать по-настоящему жить. Как это? Терентьев не слишком-то вдаётся в детали, он ведь всё-таки беспредметник. Сами должны додуматься! Терентьев выражает полноту ЖитЬ всего-то одним заумным словечком – ЮСЬ. Юсь – это и смеюсь, и суюсь, и струюсь, и взовьюсь, и убьюсь, и остаюсь, и притаюсь, и загноюсь, и зазнаюсь, и сольюсь, и змеюсь, и распоюсь, и многое другое. Жить – это опасно, как заумный язык: он убьёт всякого, кто, не будучи поэтом, пишет стихи.

Логика Терентьева такова:

НЕ УПУСКАЙТЕ СЛУЧАЯ

СКАЗАТЬ ГЛУПОСТЬ

УСЫПИТЕЛЬНОЙ ПУЛЕЙ УНОСИТСЯ

ВСЯКАЯ ПАКОСТЬ

И всё. Плюс-минус ещё РЕКОРД НЕЖНОСТИ – самая великолепная идея-концепт Терентьева, тоже, кстати, посвящённая другу – Илье Зданевичу. Лучшее название в истории мировой поэзии.

Случай Терентьева

Случай Терентьева страшен.

Случай Терентьева смехотворен.

Совсем как «Случаи» Хармса.

Но в отличие от Хармса или Введенского, Терентьев хотел участвовать в художественной жизни страны и мира. Хармс и Введенский поняли, что участие невозможно, и это дало им колоссальную внутреннюю свободу. Они встали задом к литературной клике, спрятались в шкафу, залегли за диван – и обняли Вселенную. А Терентьев мечтал ставить на сцене спектакли, публично нападать на литературных противников, печататься в журналах и газетах, издавать гниги, громогласно артикулировать свою позицию, актёрствовать, танцевать под музыку на площадках, играть во всякие забавные игры на глазах людей. Он даже тачку мог картинно толкать в концлагере. И болтал об этой тачке как об очередном художественном приёме. Он даже со следователем играл в заумь, и признавался в антисоветской деятельности, и на других возводил страшные небылицы, как будто это была самая последняя, предсмертная шутка в духе 41 градуса. Ему на голову вдруг упали все стулья, столы, шкафы и скамейки НКВД, и он потерял эту самую голову под тяжестью всей этой мебели. А сверху железным задом сел народный комиссар внутренних дел. Вот так история!

Но всё это – страшная, мучительная чепуха.

В каждой шутке есть доля шутки. Остальное – правда.

Никаким советским писателем Терентьев не был.

И рабом тоже.

И предателем, доносителем.

И апологетом лагерей.

Рабами и апологетами были Горький, Эренбург, Шолохов, Асеев, Сельвинский и все те, которые научились как-то уживаться с властью, как-то приноровились к ней, как-то усвоили её правила и гримасы. А Терентьев от этого был далёк. Он всем своим нутром и, видимо, даже наружностью, движениями своими, не соответствовал нормам государственной социалистической культуры. Его жесты были скоморошьими, из другого культурного хронотопа, смеховыми, бесполезными, самоубийственными, несерьёзными, импульсивными, неуправляемыми, антигосударственническими, инакознаковыми. Он не ушёл в подполье, как обэриуты, это правда. Он, скорее, метался, как сукин сын, пытался жить и хватать ртом воздух, но, конечно, понимал, что конец, конец. В Париж он не попал в отличие от Зданевича, и вообще наделал ошибок. Он, который считал ошибку одной из главных составляющих зауми, сам был ходячей ошибкой. Кручёных и Зданевич хотя и по-разному, но с умом реагировали на происходящее, а Терентьев – нет. У него от ума было только недоразумение, ошибка. Ошибкой было и его обычное, доминирующее настроение – беспричинная весёлость. Власть требовала от подданных хорошего настроения и энтузиазма, но терентьев-ская весёлость была чем-то другим. Она не заискивала, не пресмыкалась, не угодничала, не трудоустраивалась, а представляла собой разновидность древней философско-поэтической радости перед первичным явлением бытия. Это была как бы постоянная весна в башке и в членах, вечный месяц май, какой-то беспричинно эрегированный член. Словно сама Афродита крутила его уд то по часовой стрелке, то в обратную сторону, чтобы он вечно стоял торчком, а Игорь смеялся. Впрочем, Терентьев даже и не был мужской особью, он был гермафродитом, и это тоже шло вразрез с нормативами власти.

Ошибкой было и его непризнание статуса подлости в культуре, его отрицание всех правых и левых флангов и фронтов, всех достижений коллег. Он, вместо того чтобы серьёзно включиться в литературную борьбу, взял и прилёг, как сказано в письме к Зданевичу: «Все, кто не в Лефе, – сволочь несосветимая. Сам же Леф тоже сволочеват. Позиция должна быть общественно ясной, а потому я в Лефе с Кручёных заняли самую левую койку и в изголовье повесили таблицу 41° и притворяемся больными».

Вот такая общественная позиция.

Терентьев раздражал власть и её шавок. Он всё превращал в чехарду, в сальто-мортале, в кувырканье. Он читал стихи как пулемёт. Он ставил спектакли как Панург. Он однажды предложил Маяковскому, когда тот обрил себе голову, сыграть в биллиард обеими их голыми головами. Он хотел организовать похороны Фрунзе как дионисийское шествие. Он однажды продемонстрировал Кузмину и Юркуну свои трусы – они были сшиты из кожи и с карманами, как куртка.

Случай Терентьева был безнадёжен.

Терентьевская возможность

Касательно Игоря Герасимовича Терентьева, сына полковника жандармерии Герасима Терентьева и прусской баронессы Елизаветы фон Дерфенден, а также мужа красавицы Натальи Карпович, самый весёлый вопрос можно сформулировать так: а где сейчас лежит терентьевская возможность? Где пролегает его заветная тропинка? Стал ли он просто очередной асфальтовой блямбой-могилой, на которой утвердились тупые подошвы академиков и каблуки медиальных мракобесов? Или он прочертил в воздухе траекторию ветра и дыхания, по которой и сегодня можно улететь в неведомые пространства под свист херувимов? Что требуется сейчас извлечь из опыта Терентьева, чтобы и мы, и он были живы, как зудящие шмели над жёлтым цветком? Как с ним обходиться? Труп Терентьев или живой ЮСЬ?

Нет, Терентьев – не труп.

Трупы – те, кто основывает академии зауми.

Трупы – те, которые помещают Терентьева в литературные табели и списки.

Трупы – те, что возводят Терентьева в ранг литературных поручиков или генерал-лейтенантов.

А Терентьев не был ни сынком, ни святым духом, ни отцом-основателем какой-то традиции. Не был он и хранителем метода, и смотрителем литературной территории, и мастером режиссуры, кисти или стиха. Не был, не был, не был. А кем был? Да никем.

Он никому не приказывал.

Он ничего не охранял.

Он ничего не признавал.

Он презирал важничанье.

Он плевать хотел на авторитеты.

Он в искусстве хлестаковствовал.

Он был лучшим теоретиком зауми.

Он развил принцип нерассуждающего письма