Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Язык – величайшая из ошибок человеческих, да.

Так думали заумники.

Так же считали и зудесники.

3. Заумь – был такой эксперимент.

Заумь и бескнижие.

Вместо книг явились гниги.

Гниги больше не хотели учить и узаконивать вещи, а вызывали радость.

Несколько весёлых и мудрых людей открыли, что жонглировать можно не только шарами или пустыми бутылками, но и словами, и гнигами. И они ими жонглировали – ради своего удовольствия.

Только это было не жонглирование, а ПОБЕДА НАД СОЛНЦЕМ. Солнце, которое столько столетий послушно служило работящему, исполнительному человечеству, солнце, которое было богом всех завоевателей и накопителей, вдруг упало к ногам зудесников, как и все остальные слова. Что с ним было делать?

Заумники предложили: просто посмотрите на Солнце.

Вот оно.

А звёзды они вообще презирали. Слишком много было звёзд в прошлой и пошлой поэзии. Надоело.

Мы желаем звёздам тыкать,

Мы устали звёздам выкать,

Мы узнали сладость рыкать.

А вокруг словами и звёздами торговали, словами и солнцами учили и мучили, за слова и земли умирали, из-за слов убивали, ради слов шли на край земли, на словах сидели, как на яйцах, словами клеветали, словами, как клещами, хватали за яйца, слова выстраивали в ряд, как войска на параде…

Заумники этого не хотели.

То есть они не были законниками, доблестными мужами, руководителями, пророками, следователями, пиитами, семейными людьми, учителями, полководцами, наставниками молодёжи, информаторами, великими людьми, активистами, политическими деятелями, профессионалами… Все эти звания и роли им были чужды.

Они называли себя просто зудесниками.

И конечно, они не были писателями, литераторами, культурными деятелями. Они, эти дикобразы, сообразили, что произведение вовсе не обязательно вынашивать, писать и печатать, а достаточно его вообразить, представить себе в голове или, скажем, проворковать. И не нужно вообще хлопотать о произведении.

Достаточно просто подумать: дыр бул щыл.

Фигуры Кручёных

Если представить себе русскую поэзию как класс, где все ученики сидят за партами в разных позах, то Кручёных там явно изнывал и крутился.

Все остальные – от Ломоносова до Ахматовой – учились и рядились: как бы им получше заделаться бессмертными отличниками, и фигуряли соответственно.

Пушкин сидел, закусив гусиное перо, тайно теребя гениталии.

Маяковский старательно засучивал рукава и сопел.

Некрасов смотрел в окно и хотел понравиться народу на улице.

Блок изображал то Танатоса, то Эроса.

Цветаева колола себя булавкой, чтобы музы в ней не заснули. Мандельштам ёрзал и заглядывал всем в тетрадки, а потом угрожающе шевелил ушами.

Ходасевич смотрел хмурым цесаревичем.

Вагинов бледнел и растворялся в воздухе, как призрак.

Хармс глазам своим не верил, что оказался в этой компании.

А Лёша Кручёных свесился с парты и глядел, какие у кого боты и лодыжки.

Он не любил аккуратные рожицы соучеников и их старательные каракули.

Он предпочитал ножки, и ножиком вырезать алфавит на парте.

Буквицы его летали, как п-о-н-а-т-у-ж-и-в-ш-и-е-с-я воробьи.

А потом он вдруг горбато сутулился – и пукал губами, чтобы привлечь всеобщее внимание:

– Алла-а!

И вдруг выкручивал такую мяукающую гримасу уважаемому учителю правописания Льву Николаевичу Толстому, что девочки и мальчики в классе в отвращении ахали.

– Начтюрмак! – выдавливал из себя Алёша свистящим шёпотом. – Штоб вам пошмотреть на Пушкина!

Все пошмотрели.

Пушкин, впрочем, теребить гениталии не перестал.

Кручёных не хотел учиться. Он был буквоизвергатель и словокромсатель. Он ни с кем в классе не дружил, искал дружков на стороне – и дружки эти были червяки и мокрицы.

Любил выдавливать прыщики возле рта и расчёсывать комариные укусы на икрах. А на переменках слюной рисовал на доске то ли цифру 0, то ли букву О.

Пастернаку, впрочем, нравилось смотреть на кручёныховские брови, напоминавшие ему властительных князей Ренессанса.

Но Пастернак знал: кручёныховские брови врут! Они – фальшивый элемент взрослости на закоренелой шпане с безволосым лобком.

Алёшка Кручёных не хотел расти, мужать, царствовать. Вместо этого он вечно оставался на второй год.

И он это специально делал. Не хотел созревать и падать.

В класс вошёл Андрей Белый в круглом белом воротничке. Он считал себя лучшим учеником Миколая Гоголя – учителя благозвучия, и любимчиком Фёдора Достоевского – учителя славословия.

Но Кручёных держал Белого за мяхкаво евнуха. А любимых учителей его презирал за искание чёрта под партами.

– Уй, помогните! – заорал Лёшка. – Плекаря ему скорей! Рвотного белого молочка Андреюшке Белому, немоч-ному! Ой, гоголю ему моголю! Ой, я дитёныш несчастненькой, остался без роду-племени! Всё племя литературное сгробилось! На кого ж вы меня спокинули?!

Этим возгласом Кручёных вызвал новую волну отвращения. Все недоумевали: чего ему надо? Надоел! Одно и то же! Бессмыслица и безобразие вечного второгодника!

Так оно и было на самом деле. Со смыслом жизни на 5-й минуте покончив, Кручёных всё оставшееся времечко избегал логоса. Он предпочитал свои дурные привычки. Он рано смекнул, что в его педагогической дыре все смыслы как-то очень быстро делаются УБЛЮДОЧНЫМИ – помесью Волховстроя с водосвятием, металлиста с Мережковским, завода с храмом, клопа с лобком. Тут, в этой школе, царили какие-то византийские риторы, превращавшие социализм в сексуализм, цыганщину в обедню, горчицу в лампадное масло, а в столовой разогревали вчерашнее жаркое Леонида Андреева на керосинке смекалистого Эренбурга.

Кручёных всё это считал малохолией, мороженой свининой с тёплыми червями внутри и свинцовой кашей.

Он не уважал ни старых, ни малых.

Старые боялись чёрта.

Молодые унижались.

После него в класс пришли новые, молодняк вроде бы – всякие Кирсановы, Кушнеры, Сосноры, Самойловы, Ахмадулины, Вознесенские-Евтушенки, мелкие проказники вроде Холина или Лимонова, разные Монастырские, Айги и минималистские Некрасовы, но Кручёных всё равно воспринимался самым младшим из них, самым отсталым, недоразвитым. Он даже разговаривать толком не научился, нёс какую-то белиберду. А в классе постоянно соревновались за первое место, конкурировали, дрались за внимание директрисы Венеры Аполлоновны Грамматиковой.

Выйдя из школы, он тихо хулиганил. Он любил разрывать червяков надвое, и каждой половинке давал своё имя, а потом эти имена забывал и расстраивался.

В школьном дворе он нападал только на одного достойного противника – Серёжку Есенина, забияку. Есенин тоже любил буйствовать – но по-настоящему, кулаками. А Кручёных этого избегал. Он был несколько малодушен или вообще отказывал себе в душе – на основании философии и хвастовства.

Есенин всё хотел по-настоящему: любви, водки, драк, весны, грусти… По-настоящему – как это? Никто из школьников этого не знал. Все хотели только петь о жизни, а Есенину нравилось раздеваться, скулить и рукоприкладствовать.

Рукоприкладствовать Кручёных не хотел – зачем?

Есенин, как и Цветаева, как и Мандельштам, в