Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

имей он такую возможность. Но политическая ситуация после 1906 г. была иной: зарождалась партийная система, и события активно освещались прессой, поэтому императору, пусть и неохотно, приходилось уживаться с новой государственной моделью. Вопрос в том, был ли у Николая шанс создать некое подобие правового государства, в котором власть монарха ограничена. Прислушайся царь к советам Витте, ему удалось бы изменить исторический курс России, но он упрямо цеплялся за идею самодержавия[87].

Николай II не только был против Думы, но и недолюбливал государственных бюрократов. Несмотря на низкую эффективность и печально известную коррупцию, российский бюрократический аппарат продолжал развиваться после административной реформы Александра I, породив таких видных деятелей, как Сергей Витте, Михаил Сперанский, Павел Киселев, Дмитрий Милютин и Петр Столыпин. Как подмечает историк Доминик Ливен, к 1905 г. «государственные служащие научились быть преданными не царской династии, а государству и отечеству»[88]. Однако сам Николай считал, что министры – назойливые чужаки, которые встают между царем и народом. Он терпеть не мог такого рода вмешательства. Николай не любил Витте и Столыпина: они обладали лидерскими качествами и сильным характером, а значит, могли затмить государя. Император стравливал министров друг с другом, чтобы повысить свой престиж. Поскольку не существовало государственного механизма, который бы регулировал политику разных министерств, между ними постоянно вспыхивали конфликты, разгоралось соперничество, плелись интриги. Брюс Меннинг описал эту ситуацию словами «разделяй – и властвуй как попало»[89].

У Николая II не было ни канцелярии, ни личного секретаря (кого-то вроде главы аппарата Белого дома), чтобы анализировать поток информации, лившейся на императора со стороны министерств и ведомств, и доносить до него самое важное. Каждый министр лично подавал отчеты государю, не согласуя их содержание с коллегами. В большинстве случаев Николай без особых церемоний подписывал документы от министерств, если они были ему неинтересны или непонятны, но при этом ревностно оберегал свою прерогативу назначать и снимать министров с должности[90].

Император стремился сохранить традиции самодержавия, а либеральные группировки, напротив, требовали реформ. Его оппозицию можно условно поделить на два лагеря. Умеренных либералов – октябристов – возглавляли Александр Иванович Гучков и Михаил Владимирович Родзянко, считавшие, что между императорским правительством и Думой возможен рабочий компромисс. Родзянко, из-за крепкого телосложения носивший прозвище Медведь, придерживался монархистских взглядов, но считал, что из Думы может получиться законодательный орган, который будет прекрасно сдерживать исполнительную власть. Гучков тоже был убежденным монархистом, но со временем начал критиковать не только императрицу и ее тесную связь с Распутиным, но и самого государя. Однако если Родзянко верил в мирное урегулирование конфликта между правительством и либеральной оппозицией (по крайней мере, пока не вспыхнула Февральская революция), то Гучков со временем укрепился во мнении, что единственный способ сохранить монархию – устроить дворцовый переворот и свергнуть Николая и Александру[91].

Другая группа, под предводительством Павла Николаевича Милюкова – преподавателя истории из Московского университета, называлась Конституционно-демократической партией (сокращенно – кадеты). Они настаивали на введении полноценной парламентской системы. Потрясающе умный, горделивый догматик Милюков держал партию в узде, сохраняя хрупкое равновесие между ее правым крылом, возглавляемым Василием Маклаковым (братом консервативно настроенного министра внутренних дел Николая Маклакова), и левым крылом под предводительством Николая Некрасова. Отстаивать интересы отдельного класса кадеты считали ниже своего достоинства и выступали за свободу и благосостояние всего народа[92]. Более левых взглядов придерживалась Прогрессивная партия, созданная московскими промышленниками. Возглавляли ее братья Павел и Василий Рябушинские, а также Александр Коновалов.

Еще один оппозиционный лидер – социалист Александр Федорович Керенский – ратовал за революцию и свержение монархии. Он прославился как адвокат, представлявший интересы угнетенных граждан, и стал депутатом Думы IV созыва. Его пламенные речи, обличающие правительство и призывающие единомышленников присоединиться к революционному движению, часто подвергались цензуре, но благодаря им Керенского стали воспринимать как лидера, способного наладить контакт между простым народом и либеральной оппозицией. Он также возглавлял масонскую организацию, с помощью которой оброс связями и создал огромную сеть активистов[93].

Важная особенность Российской империи заключается в том, что уважение к системе в целом зависело от репутации самодержца и мнения о нем. При Николае II авторитет монархии таял на глазах. Историк Борис Колоницкий утверждает, что авторитет династии Романовых пал, потому что народ считал Николая слабым, некомпетентным военачальником, не соответствовавшим идеалу вождя и верховного лидера[94].

Но больше всего репутацию самодержца подорвало его общение с Распутиным. По мере того как слава «старца» росла, множились и расползались слухи и правдивые истории о его разврате и скандальных похождениях. Это одинаково тревожило и родственников Николая, и чиновников.

Одним из первых влиятельных политиков, поделившихся с императором беспокойством по поводу Распутина, стал Петр Столыпин. В 1908 г. он предупредил Николая об опасности такого знакомства, подкрепив свои слова информацией, полученной от главы тайной полиции, который заключил, что этого грязного и грубого развратника нельзя и на пушечный выстрел подпускать к царскому дворцу. Но Николай наотрез отказался слушать доводы собеседника.

«Это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы, я и моя жена, не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со всеми, кто нас интересует?» – ответил император. Столыпин напомнил Николаю, что правитель не может делать все, что ему вздумается, даже когда речь идет о личной жизни, добавив, что общение с Распутиным запятнает моральный облик государя. Но император пропустил совет мимо ушей, зато самому политику стал доверять меньше[95].

Пресса публиковала все новые слухи о Распутине, и вот уже в дело вмешалась Дума[96]. 9 марта 1912 г. Гучков выступил с громкой речью, в которой заявил, что церковь и государство в опасности. Он назвал Распутина изувером-сектантом, который пробрался в «альков» к правителю и теперь творит свои темные делишки. Была принята резолюция о начале расследования, и председатель Думы Родзянко взял на себя обязанность собрать необходимую информацию. Он составил доклад о всех прегрешениях Распутина и дважды встречался с Николаем, чтобы донести до него правду, но царь не внял ему. Тогда Родзянко нарушил обещание держать результаты расследования в секрете и поделился ими с коллегами. После этого и Николай, и Александра стали считать Родзянко и Гучкова своими заклятыми врагами[97].

Все это время близкие императора все больше волновались из-за пагубного влияния Распутина. Вдовствующая императрица Мария Федоровна поделилась своими горестями с бывшим премьер-министром Владимиром Коковцовым: «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя. Она искренно верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастие»[98]. Родственники Николая потихоньку сближались с