Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил…»[121]

Несмотря на мрачный фон, в Петербурге после начала войны преобладал патриотический настрой. 20 июля 1914 г., около часа дня император Николай II и его супруга Александра в сопровождении дочерей отбыли из петергофского порта своей летней резиденции на яхте «Александрия». Цесаревича, которому нездоровилось из-за внутреннего кровотечения, оставили поправляться. В устье Невы царскую семью поприветствовали артиллерийским залпом два новых, самых мощных корабля российского флота – «Гангут» и «Севастополь». На Английской набережной император с родными пересел на паровое судно. Когда оно достигло Зимнего дворца, толпа, дожидавшаяся Романовых с раннего утра, встретила их ликованием. В едином порыве люди запели «Боже, царя храни!». Пушки Петропавловской крепости на другом берегу Невы прогремели, знаменуя прибытие государя[122].

В Малахитовой гостиной Зимнего дворца Николай подписал манифест об объявлении войны. В нем император обращался ко всем слоям общества, призывая их сплотиться вокруг монарха. Документ провозглашал: «В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага».

Подписав манифест, Николай проследовал с семьей в Николаевский зал – такой огромный, что легко мог вместить три тысячи человек. Там уже ждали многочисленные родственники Романовых, придворные, высокопоставленные чиновники, генералы, адмиралы, офицеры гвардейских полков, старшие офицеры Санкт-Петербургского военного округа и иностранные дипломаты. А вот думские депутаты отсутствовали, и неспроста. Николай зачитал манифест собравшимся высоким чинам, и отец Александр Васильев, духовник царской семьи, произнес молитву за победу России над врагами. После этого государь поклялся: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Точно такие же слова произнес Александр I, когда вступил в войну против Наполеона в 1812 г. Речь императора встретили громогласным ликованием, и многие из гостей плакали и опускались на колени[123].

Следующей остановкой царской четы стал задрапированный алым бархатом балкон, выходивший на Дворцовую площадь, где простые люди стояли с портретами Николая и Александры и размахивали российскими флагами. Когда император с супругой вышли на балкон, тысячи собравшихся на площади встали на колени, перекрестились и запели «Боже, царя храни!»[124]. Княгиня Юлия Кантакузина видела, как сотни глаз, обращенных к Николаю, когда тот повторял обет Александра I, наполнились слезами. Вот как она описывала эту сцену:

«Старый, умудренный опытом военный тихо произнес: “Посмотрите, как они серьезны и преданны, как сочувствуют своему императору, как жаждут ему помочь!” Другой сказал: “Хоть императора и вынуждают сыграть эту партию, но козыри у него припасены”. “Сегодня народ преподнес ему великий дар – свою преданность. И гордые дворяне, и простые крестьяне – все едины!” – добавил третий»[125].

Николай и Александра вышли с балкона в полной уверенности, что самодержец и его народ едины, что народ боготворит его и нуждается в нем. Позже в тот день в Петербурге разразилась гроза, но толпа еще долго стояла на Дворцовой площади после того, как царская чета скрылась из вида. Даже хлынувший стеной ливень не смог прогнать оттуда людей[126].

Членов Думы и Государственного совета Николай пригласил в Зимний дворец с запозданием, словно вспомнил о них в последний момент – 26 июля, в официальный день заседания палат. В обращении к членам парламента он призвал всех до конца выполнять свой долг. Председатель Думы Михаил Родзянко ответил: «Дерзайте, государь, русский народ с вами и, твердо уповая на милость Божию, не остановится ни перед какими жертвами, пока враг не будет сломлен и достоинство России не будет ограждено». Прослезившись, Николай перекрестился. Казалось, что царь и либеральная оппозиция заключили «священный союз».

После того как приглашенные вернулись в Таврический дворец, члены обеих палат, за исключением небольшой группы социалистов, торжественно поклялись поддерживать правительство. Центральный комитет кадетской партии – ядро либеральной оппозиции – единогласно решил помогать министрам, а с критикой повременить. Только еврей Федор Родичев, один из членов Центрального комитета, будто бы возразил: «Да неужели вы думаете, что с этими дураками можно победить?» Несмотря на скептицизм, заявление кадетов, записанное лидером партии Павлом Милюковым, гласило: «В этой борьбе мы едины; мы не ставим условий, мы ничего не требуем. Мы просто кладем на весы войны нашу твердую волю победы».

Однако за внешним единодушием скрывались существенные противоречия. Николай с радостью принял инициативу либералов приостановить критику правительства, чтобы поддержать страну, но ведь те сделали это не просто так. Они надеялись, что их жест доброй воли оценят и предложат бороться с общим врагом совместными усилиями[127]. Однако состав правительства не изменился: его по-прежнему возглавлял безоговорочно верный царю Иван Горемыкин. Николай не стал формировать военный кабинет и звать туда лидеров либеральной оппозиции. Таким образом, император упустил возможность создать правительство, которое бы объединилось в борьбе за спасение нации.

Внешне Россия казалась единой. Движение рабочих, в 1912 г. набравшее силу после расстрела бастующих на приисках Ленского золотопромышленного товарищества, достигло пика накануне войны, и в июле 1914 г. в Санкт-Петербурге была объявлена всеобщая забастовка, а улицы преграждали баррикады. Однако после начала войны протесты быстро стихли[128]. Патриотический порыв среди рабочих оказался настолько силен, что большевики признавали: даже высказываться против войны просто-напросто опасно для жизни[129].

Сквозь туман патриотической эйфории прорывались слова Анны Ахматовой, предрекающие страшную беду:

Можжевельника запах сладкий

От горящих лесов летит.

Над ребятами стонут солдатки,

Вдовий плач по деревне звенит.

Не напрасно молебны служились,

О дожде тосковала земля:

Красной влагой тепло окропились

Затоптанные поля.

Низко, низко небо пустое,

И голос молящего тих:

«Ранят тело Твое пресвятое,

Мечут жребий о ризах Твоих»[130].

Постепенно стихийные патриотические сборища начали приобретать зловещий оттенок. 20 июля перед посольством Германии рядом с Исаакиевским собором прошла демонстрация, которая закончилась погромом. Толпа захватила здание, выкинула из окон документы и мебель, разожгла на площади костер, а в финале, под радостное улюлюканье собравшихся, сбросила с крыши венчавшую ее скульптуру Диоскуров. Пусть вандалы и поддерживали правительство, властям города радости от этого было мало: в драке убили одного из рабочих посольства. Градоначальник Петрограда (Петербург переименовали после всплеска антигерманских настроений) князь Александр Оболенский запретил любые народные собрания[131].

Несмотря на непоколебимую веру Николая в то, что простой народ поддерживает царя, Россию и борьбу против внешнего врага, вскоре ему пришлось столкнуться с первыми признаками того, что не все так однозначно. На правительственный призыв