Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

Вроде ничего. Она – маленькая говорливая старуха. Он из тихих тружеников. Главное – простые люди. Тьпфу-тьпфу, чтоб не сглазить. Дай Бог жить нормально. Еще один сосед выйдет из психдиспансера через неделю. Посмотрим. Говорят старики, «выпимши» он бывает каждый день. Ну и Бог с ним. Отдаленно быть и не давать запанибрата. Пару раз можно выпить. Посмотрим.

* * *

Ты для меня недостижимая мечта. – Обретаюсь в ничтожестве. Ветер взволновал гриву женщины – под моим окном проходила. Я вздрогнул – я обретаюсь в ничтожестве. Я даже не верю, Елена, что ты для меня когда-то достижима. Ты больна, и звонишь мне, и говоришь чепуху, когда там он приближается к тебе и телефону. Как же мы увидимся, и когда он уедет на тот единственный день. Не завтра, нет. Послезавтра? А уедет ли он в Прибалтику, как собирался. Больше чем на неделю? Уедет ли? И будет ли мне счастье любить тебя, быть с тобой – милая моя эгоистка и любительница тепла и роскоши. Ах!

Сейчас в основном мое занятие – я рисую себе картины, как мы будем с ней и что у нас будет с ней. Эти картины томят меня – я представляю себя и ее – ту неделю, которую мы проведем не разлучаясь. И мне страшно и больно – вдруг этого не будет – он увезет ее с собой, вдруг? Ничего у меня нет, хоть этим меня не обидь, о ты, дающая, о вы, дающие! Впрочем, забыл – у меня есть талант – но на что он мне – на что. Он ведь другим, а не мне. Они пользуются.

Сырая глубокая осень. Ветер, надо закрыть рамы. Темно. Тучи. Кончается жизнь. Только с ней и под одеялом, хорошо и нужно. Ведь будем под землей – что же не можем вместе. О! Я добьюсь и счастья, и кофе, и будет приходить всегда, и спать будем, и не захочет уходить. Ноги мои целовать будет. Будет! Потому что люблю ее. Потому что нечего больше делать мне в мире.

9 сентября. Иногда мне видится, что когда-то, через года, я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может, для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны увидит меня… Впрочем, все это бред. Но я бы мог. Все на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!

10 сентября. Мне скучно – бес! Надоело ее ждать. Она выздоравливает и уже звонит реже. Надо ей это сказать. Что ж такое – я должен мучиться один? Это я о Лене.

* * *

Безумная жена вдобавок стала художницей.

* * *

Лена. Я хочу ее, и всегда эротические видения. Когда, что? Как быть с ней? После этих слов позвонила, и коротко говорили. Я сказал, что скучаю, и она, и еще несколько слов. И вдруг – Эдинька, я с тобой прощаюсь. Не обижаешься? Я говорю – ну что ты! Спок. ночи. Видимо, он пришел или же подошел. Эх, судьба моя!

Купить духи. Подстричься.

12 сентября. Она – мелкая дрянь. Боязливая за свою привычную жизнь, за свои удобства. Да – но я волен был выбирать не дрянь и не боязливую за удобства.

Вчера с утра к Баху поехал. У него выпивал и ел курицу. А потом пришел Беленок Петя, и потом встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Лёном. А потом туда же подошел Губанов (!) и его телохранитель – Парфен такой (Парфенов). Поехали в мастерскую Беленка. Пили там. Позже поехали к Алейникову, в смысле к Пацюкову, где Алейников читал стихи. Был он в моей старой куртке (!), в которой я приехал в Москву. Идиоты искусствоведы из Ленинграда – что-то типа скандала с ними (я и Бах) о Яковлеве. Губанов спал. Да, с ним прекрасные отношения – целуемся. У Беленка он читал стихи. Да что нам делить – мне и себя, и его, и Алейникова было жалко – никому мы не нужны. Морозов. Алла Морозова и т. д. Последние три рубля пропил.

* * *

Я, наверное, немножко глуповат. Мне так нравится, что все у меня по-взрослому: сигареты курю сейчас, машинка на окне стоит. Что денег всего 25 копеек осталось. Прогулял? – думаю я даже с гордостью некой, что, мол, взрослый, гуляю. Боже, и это человек, который уже сколько лет живет один, и должно бы все надоесть! Вот где, очевидно, поэзия, вот где ее истоки. Всегда удивление миром. Редко я на него жалуюсь.

* * *

Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся и изменяюсь.

* * *

В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Ее убрало солнце, и в ней есть я.

* * *

Она звонила, что завтра встанет, встретимся. Ах, она надоела мне.

* * *

<…>

16 сентября. Приснилось, что у кровати выросли деревянные руки и душат меня за горло.

* * *

Какой у меня секрет? Никакого. Я только следую себе в стихах. Никогда не гляжу на общий поток, поэтому уже сейчас – не печатаясь – я популярен. Уже и редакторы меня знают, хоть я к ним не хожу. Какой там секрет. Я спокойно пишу свое.

* * *

Людям должно помогать. Пусть они вспомнят, подумают, что в это время еще существую на земле я. Живу где-то в Москве. Иду по какой-то ее улице. Ору в одной из миллионов ее комнат. Лежу на топчане, курю сигарету. Люблю Елену. И что я глуп и дьявольски мудр одновременно. Они должны сказать – у нас есть он! Он, который не продается, не покупается. Он – у него ничего нет. Вон какой невероятный.

* * *

От нее ни слуху ни духу сегодня. Денег у меня 3 коп. Даже не могу выехать из дома. Еще чуть сыра и колбасы, что она мне покупала. Курю сигарету. Кончилась копирка. Утром звонил Бах, говорил о «Лит. газете», о Веселовском, чтоб я пришел, может, выберут чего. А что они выберут? Еще о «Юности» и Славкине и пр.

* * *

Вчера вечером Сидур говорил также о журнале «Юность». Чтоб я выбрал несколько (4–5) стихотворений. А он их покажет Ряшенцеву и т. п. Вряд ли чего выйдет, но с понедельника, может, и стоит этим заняться.

* * *

Вечером Штерну продал один свой авторский