Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

На третьем подозреваемом я подняла взгляд. Воронин стоял у окна и не работал. Просто стоял, смотрел на дождь, руки в карманах. Молоток лежал на подоконнике, я не слышала когда он перестал работать, и встал вот так. Это было тихо, незаметно, как все что он делал.

Я смотрела на его спину две секунды, он слушал. Не демонстративно, не повернулся, не обозначил внимание, не сказал ничего, просто стоял и слушал.

И я вдруг поняла что он слушает уже давно, с какого-то момента, который я не поймала, перестал работать и слушает. Молча, не выдавая.

Разведчик хренов. Закрыла книгу.

Тишина вернулась, теперь другая, не пустая, а наполненная тем что мы оба сейчас не говорили. Дождь шел, где-то в лесу глухо скрипело дерево, Воронин не обернулся.

Я смотрела на его широкую, неподвижную спину, в той же темной футболке что уже третий день, и думала о том, что сейчас могу встать и уйти в комнату и лечь на диван и злиться в потолок. Это было бы последовательно, это было бы правильно с точки зрения позиции которую я занимала с пятницы.

— И чем дело кончилось? — спросил тихо, не оборачиваясь, я смотрела на его затылок.

Пауза была достаточно долгой, чтобы показать, что это мое решение, не его просьба. Открыла книгу, нашла место, где остановилась.

— «Пастухов еще раз перечитал показания Зинаиды Петровны и понял: она знала жертву лучше чем говорила», — прочитала я. И добавила: — Я же говорила. Юридический факт.

Воронин взял молоток с подоконника, вернулся к крюку, начал работать тихо, не мешая, а я читала.

Пастухов распутывал дело медленно, обстоятельно, с чаепитием в неурочное время и монологами о природе человеческой лжи. Зинаида Петровна оказалась ключевым свидетелем, а я предупреждала.

Убийца обнаружился в двадцать пятой главе из тридцати, что было честно со стороны Коровникова: достаточно рано чтобы читатель успел оценить логику, достаточно поздно чтобы не было скучно.

Я читала три часа.

Меняла голоса, комментировала улики, один раз не согласилась с выводом Пастухова и объяснила почему. Тоже вслух, подробно, с ссылкой на логику доказательной базы. Воронин в своем углу работал молча. Иногда я слышала как он останавливается ненадолго, на несколько секунд в местах где разворачивался диалог или появлялась новая деталь.

Слушал.

Когда Пастухов в финале поставил точку в деле и закурил у окна, я закрыла книгу и посмотрела в уже в свое окно. Дождь незаметно кончился пока я читала, просто в какой-то момент стало тише, и деревья за стеклом снова приобрели объем, и сквозь тучи пробилось что-то похожее на вечернее солнце.

Воронин сидел на лавке у стены, смотрел на меня. Я смотрела на книгу в руках.

— Зинаида Петровна была любовницей жертвы, — сказала. — Пастухов это понял на допросе номер три но не стал торопиться. Хороший следователь.

— Хороший, — согласился Воронин.

Пауза.

— Коровников писал еще, — сказал он. — У деда было несколько, я не знаю где.

Я посмотрела на Глеба, ровно, спокойно смотрел на меня. Без попыток что-то добавить или развить. Я встала, пошла к полке над кроватью. Охотничий календарь, брошюра про зерно и за брошюрой, вплотную к стене, еще один синий корешок, вытащила.

«Дело о пропавшем часовщике», тот же Коровников, 1989 год.

Вернулась на диван, открыла первую страницу.

— «Следователь Пастухов получил новое дело в четверг», — прочитала. И добавила: — Опять четверг. У него что, всегда четверги.

Из угла донесся тихий звук, не смех, а что-то между. Короткое, едва слышимое. Я сделала вид что не заметила и продолжила читать.

Глава 9

Глава 9

Ворон

Старая дедова баня из почерневших бревен за домом топилась три часа. Растопил ее после обеда, когда дождь кончился и стало понятно что вечер будет прохладным.

Это было практическое решение: три дня без нормального душа был достаточным поводом, да и вообще, Кристина должна была помыться, холодный ручей в качестве альтернативы ей не подходил.

Она на мое сообщение что баня будет готова к семи отреагировала взглядом в котором было сложное сочетание достоинства и острой необходимости. Пошла в семь пятнадцать, слышал как закрылась дверь, сел на крыльцо.

Темнело. Тайга после дождя пахла густо и влажно: смолой, землей, чем-то грибным. Хорошо пахла. Я сидел и смотрел на баню и думал о том, что надо заняться чем-нибудь полезным. Наколоть дров, проверить крышу над сенями, посмотреть почему скрипит третья ступень крыльца.

Не занялся ничем полезным. Просто сидел.

Думал о том какая она. Не сейчас, а вообще. Какой она была в восемнадцать, в девятнадцать, когда я знал ее всю наизусть. Теплая, с этим ее тихим смехом который она как будто каждый раз удивлялась самой себе. Она смеялась не для публики, для себя, честно, когда было действительно смешно, и этот смех был отдельным явлением в ее обычно собранном лице.

Я убивал в себе эту память пятнадцать лет. Методично, осознанно, так же запирал на ключ. Нельзя носить с собой то, что мешает работать. Нельзя думать о теплой женщине когда ты лежишь в точке за четыре километра от цели и ждешь. Нельзя помнить запах волос, когда тебе нужна холодная голова.

Я убивал. Почти убил.

Несколько раз чуть не убил себя вместе с памятью, это тоже факт, который я себе признаю честно. Первый раз в двадцать три, горы, операция пошла не так и три часа я держался на том, что еще не сделал одну вещь.

Не позвонил. Не объяснил. Нельзя умирать не объяснив, это было единственное, что держало крепче страха. Второй раз в тридцать один, другое место, та же история. Тогда я лежал и думал о белом платье с цветами на перроне и о том что она не знает где я и что со мной и это нечестно умирать так чтобы человек не знал даже финала.

Выжил. Оба раза. И не позвонил ни разу. Придурок.

Логика была железной и одновременно трусливой, это я понял только сейчас, здесь, на этом крыльце. Пятнадцать лет я называл это профессиональной необходимостью. Легендой. Безопасностью. Заботой о ней. Не подставлять, не тянуть в эту жизнь, пусть живет спокойно.

Это была трусость.

Просто трусость человека, который не знал как начать разговор и поэтому не