Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

лодку, починила трещину, спустила на воду. Логичный, методичный план, он просто не работал, потому что шестьдесят километров это шестьдесят километров, и никакая методичность это не исправит.

Прошла к окну и встала у него, как вставала уже много раз за эти двое суток. Тайга за стеклом была зеленой и совершенно непробиваемой. Красивой — это я признавала только внутренне, вслух никогда.

Здесь было тихо той особенной тишиной которой нет в городе, без машин, без голосов, без сигналов. Только ветер в соснах и ручей и иногда птицы.

Нормального человека это, возможно, успокаивало бы. Меня бесило, потому что тишина означала изоляцию.

Дверь открылась. Шаги, я уже различала его походку, чуть неровную, левой ногой, и стук о деревянный пол, обернулась.

Весло стояло у стены у входа. Мокрое, с травой на лопасти. Он принес весло. Молча достал его из ручья, снял обувь наверное или просто зашел так и принес, поставил у стены.

Молча, без комментариев, без иронии, без торжества в голосе что план провалился. Просто принес весло чтобы не уплыло.

Прошел мимо меня, поставил чайник, начал что-то делать с кружками. Обычные движения обычного человека в конце обычного дня, если забыть что день проходил в тайге куда он меня привез силой.

Вот это меня добило.

Не сапоги сорок второго размера. Не подгоревшая каша. Не шестьдесят километров с медведями. А весло у стены — молча, без слов, просто принес и поставил.

Потому что это был жест человека который думает о мелочах. Который понимает, что весло может понадобиться. Который не объясняет зачем принес, просто приносит.

Именно так он всегда и делал, тихо, без лишнего, просто был рядом и делал то что нужно. Пятнадцать лет назад это было самым надежным ощущением в моей жизни.

Отвернулась к окну. Не хотела чтобы он видел мое лицо в эту секунду.

Потому что на лице было что-то что я не контролировала, а я всегда контролирую лицо. При людях — всегда. Это было мое правило с детства и я его не нарушала. Нарушила здесь, в этой комнате, у этого окна, глядя на мокрое весло у стены.

Чайник закипел, звяканье кружек, потом шаги к столу, стук кружки о дерево.

— Чай…

Я не обернулась.

— Видела.

— Смола давно засохла, — сказал. — Я проверял еще весной. Не держит.

— Я заметила.

— Работа была хорошая.

Я обернулась, Глеб сидел за столом с кружкой и смотрел на меня без иронии, это было бы проще. Серьезно смотрел, с тем выражением которое я не умела читать в восемнадцать лет и не научилась за пятнадцать лет отсутствия.

— Ты хвалишь меня за попытку сбежать?

— Отмечаю качество попытки.

— Воронин!

— Да?

— Ты невозможный человек.

— Знаю, — взял кружку, сделал глоток, поставил.

Подошла к столу и взяла вторую кружку, села напротив. Мы сидели и пили чай в тишине, и за окном шумели сосны, и где-то в лесу кричала птица которую я не умела опознать, и весло стояло у стены у входа: мокрое, с травой на лопасти.

Шестьдесят километров. И медведи. Зашись.

Я пила чай и думала о том, что у него все еще те же руки: большие, теплые, со шрамами которых не было пятнадцать лет назад. И о том, что думать об этом сейчас абсолютно неуместно.

Но все равно думаю.

Глава 7

Глава 7

Глеб, 19 лет

Платформа исчезла за поворотом в двенадцать сорок три.

Я смотрел в окно до последнего, до тех пор пока не осталось ни перрона, ни здания вокзала, ни города, только пригороды и потом поля. Потом убрал взгляд и уставился в стену перед собой.

Думал: год. Год, это мало, он пролетит быстро.

Это было не утешение и не самообман, это был реальный расчет. Срочная служба, год, потом вернусь. Найду работу, Кристина к тому времени закончит первый курс, все сложится нормально.

Я не был человеком который строит планы на несколько ходов вперед в личной жизни. Это умение осваивал позже, на службе. В девятнадцать лет думал прямо и коротко: год, и домой.

Она стояла на перроне в белом платье в цветочек.

Я видел ее лицо последние секунды, оно серьезное, закрытое, без слез при людях, это я знал и ценил. Она никогда не плакала при людях. Это была ее твердость, особенная, тихая, совсем не похожая на твердость которую демонстрируют напоказ.

Поезд набирал скорость. Я отвернулся от окна и подумал снова: год. Потом домой. Первое письмо написал через месяц.

Сел вечером в казарме, пока остальные спали, при свете фонарика, бумага, ручка. Написал много: про службу столько сколько можно было написать, про людей с которыми оказался рядом, про то как странно спать в казарме после своей комнаты, про то что думаю о ней каждый день и что год пройдет быстро.

Перечитал, запечатал, положил в карман. Утром подошел к командиру отделения с конвертом и услышал следующее.

Командир был человеком немногословным и точным, говорил ровно столько сколько нужно, без лишнего. Он объяснил мне за три минуты то, что я должен был понять еще до призыва: никаких контактов с прошлой жизнью. Никаких писем, никаких звонков, никаких адресов, если я решил связать свою жизнь с армией.

Легенда должна быть чистой, это не прихоть и не бюрократия — это безопасность. Моя, людей рядом, людей дома. Если враг ищет рычаги давления, первое что он смотрит — связи. Письмо домой это адрес. Адрес это человек. Человек это уязвимость.

Он говорил спокойно, без нажима. Просто объяснял, я слушал и понимал каждое слово. И понимал что это правильно — с профессиональной точки зрения, с точки зрения безопасности, с любой точки зрения кроме одной.

Конверт сжег в умывальнике вечером. Второе письмо написал через три месяца.

Не потому что ситуация изменилась, просто три месяца накопили достаточно всего чему нужен был выход, и ночью я снова сел с бумагой и написал. Другое письмо было короче, суше, без подробностей которые нельзя. Написал что жив, что думаю, что год закончится.

Утром прочитал, подержал конверт в руках, порвал. Логика была простой и железной: письмо нельзя отправить, потому что нельзя. Писать письмо которое нельзя отправить больнее чем не писать совсем. Значит не писать.

Я применил эту логику и она работала. Примерно.

Срочная служба закончилась через год — день в день, как я и рассчитывал. Я стоял в канцелярии