Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский

я живу здесь и получаю жертвы и приношение от города Тавромении, каждый год по три невинных ребенка, семьдесят три жирных и прекрасных быков, свиней и несколько ягненков“. – „Заклинаю вас, злые демоны, – продолжает Панкратий, – именем распятого нашего Мессии и Господа, соберитесь сюда отовсюду, возьмите из храма идола Фалько, бросьте его в море на расстоянии 30 стадий от берега и сами вместе с ним низвержитесь в глубину бездны“.

В конце 3 века Евгений изгоняет бесов из идола Трапезунтского, при чем на этот раз изгнанию подверглись ни кто иные, как сами Дия, Артемида и Аполлон, которых Евгений удалил на необитаемые горы Кавказа»[67].

Апологеты 2-го века развивают целую философию религиозной истории человечества, по которой вся религиозно-нравственная жизнь греко-римского общества, как своим происхождением, так и содержанием, обязана демонам.

Демоны же научили людей и ставить им изображение или идолы, при чем эти изображения не только носят их имена, но и имеют тот самый вид, в каком они являлись людям[68].

При таком отожествлении языческих богов с демонами на образе демонов должны были остаться мифологические черты. Так оно и случилось. В древне-христианских и византийских житиях можно найти немало сказаний о явлении бесов – античных богов[69]. В таком виде классические боги перешли и на Русь и встречаются, хотя и редко, в памятниках древнерусской литературы.

Вот, напр., сказание из апокрифического «Ипатиева мучения»:

«Плавающим же имь по мору, и быс дияволь в образи старце, и вврьжесе в море и видевше гаˉаше к нему ипатию члˉвче бˉжии повели ему изыти из мора, да не зле оумрет. стˉыиже гˉла к ним, чедца моя неˉс члˉвкь дияволь хотеи нас прельстити. нь да разумеють. яко волею бˉжиею оудрьжа его и оу ран и его. И вста сˉты из кораба. и створь о хˉс знамениа. и запрети бесу не бегати. изшьд стˉыи ис кораба. ходи по мору яко по сухоу и пришьдше оудрьжа его в корабль, свезавь его за нозе. и обеси его на ветриломь кораблямь. и вземь от жезль корабных. и начеть бити его и глˉати рьци ми ты кто еси. что сотворил еси. гˉла и реч ему помˉлуи ме учениче истиннаго бˉа даждь ми отраду, и гˉла азь есмь ворохамь бесовомь начальник имам бо в мори деланиа моя и приидох зде. вздвигнути вльны яко потопити вас и многа зла створих, якоже многих потопих. и аще ви лииши вьзвещати все отпусти ме. гˉла к нему стˉии ипатие не требуемь слишати от скврьних ти оуста словеса нечиста. нь в час сы послю те в вечны огнь свезана»[70].

Нетрудно узнать в этом сказании повелителя морей Нептуна, хотя бес и называет себя фантастическим именем Ворохама.

Перешедши на Русь с чертами античных богов, бес подвергся здесь тому же самому процессу, что и в первохристианстве, – воспринял в себя черты русских языческих представлений. Более подробное изучение его с этой стороны может дать материал для изучения древнерусской языческой мифологии, который при скудости наших сведений о древнерусском язычестве должен быть признан очень ценным.

Русские пастыри-проповедники, прежде всего, развивают теорию древних церковных писателей о том, что язычество было «оученьем дьяволемь изобретено потворенем темнаго беса"[71]. Мы уже приводили апокрифическое сказание из начальной летописи о происхождении идолопоклонства от дьявола.

«Вельми завидит диавол, говорится в „Слове о небесных силах“, родоу члˉческомоу, и не останет прельщая члˉки, и в тварь прельсти веровати: в слˉнце и в мсˉць и в звезды, а иныя в реки, и в источники, и в древа польская, и в огонь, и в звери, и в иныя вещи многоразличныя, яже невозможно изрещи, и всех их враги Бгˉоу сотвориша, и да яко сам испаде из рая от Бога, тако и нас отвращает от Бˉга мечты своими… дабы емоу не единомоу быти во огни неоугасимом»[72].

Эту святооческую теорию пастыри церкви прилагают и к новым церковно-историческим условиям. Состояние Руси «в поганстве» по их поучениям – это состояние ее под властью бесов; принятие ею христианства – освобождение от бесовской прелести.

Вот что пишет летописец. После крещения Руси «дьявол стеня глаголаше: увы мне, яко отсюда прогоним есмь. сде бо мнях жилище имети, яко сде не суть ученья апостольска, ни суть ведуще Бога, но веселяхся о службе их, еже служаху мне; и се уже побежен есмь от невенгласа сего, а не от апостол, же от мученик, не имам уже царствовати в странех сих[73]. После крещения сеть сокрушися и мы избавлени быхом от прелести дьяволя. И погибе память его с шюмом, и Господь в векы пребывает, хвалим от русьскых сынов, певаем в Троици, а демони проклинаеми от благоверных мужь и от верных жен иже прияли суть крещенье и покаянье в отпущенье грехов»[74].

То же самое, лишь другими словами, говорит и святитель Илларион Киевский в своем знаменитом слове «О законе и благодати»:

«И потыкающемся нам в путех погибели еже бесом вследовати и пути ведущаго в живот не ведущем, к сему же и изгнахом языки нашими, моляще идолы, а не Бога своего и Творца, посети нас человеколюбие Божие и уже не последуем бесом, но ясно славим Христа Бога нашего»[75];

или:

«тогда начат мрак идольский от нас отходити и заря благовериа явишася, тогда тьма бесовскаго служения погыбе и солнце евангельское землю нашу осия, капища разрушишася и церкви поставляются и иконы святых являхуся беси побегааху, крест грады освящааше и пастыри словесных овец Христовых сташа епископы и прозвитеры и диакони бескверную жертву взносяще»[76].

Но этого мало. Языческие боги на Руси и отожествлялись с бесами. Очень интересно в этом отношении древнерусское слово «идолобесие», сохранившее в языке процесс отожествления богов с бесами. «А си бози что сделаша? – спрашивает, по летописи, варяг Феодор языческую толпу, – сами делани суть, не дам сына своего бесом»[77].

Это очень напоминает ответ первохристиан римскому трибуналу: «не хочу жертвовать идолам и злым нечистым духам».

То же нужно сказать и об отдельных языческих богах. Перун с серебряной головой и золотыми усами представляет из себя жилище беса, прельщающего язычников. «Перуна же, – рассказывает летописец, – повеле привязати коневи к хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, 12 мужи пристави тети жезльем. Се же не яко древу чюющю, но на поруганье бесу, иже прельщаше сим образом чеаовекы, да возмездье приметь от