Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский

хозяйское добро, обхаживает скотину, и что это – не он. Но иногда он и дурит: это, во-первых, когда скотина «не ко двору», во-вторых, когда «домовые дерутся», и на дворе хозяйничает чужой домовой; наконец, бывает один день в январе, когда домовому не по себе и нужно бывает погулять. Вот и здесь он раздурился в одну из подобных минут. В житии Феодосия же передается другой подобный же рассказ. Бесы стали творить «многу пакость» в монастырской хлебне, иногда рассыпая муку, иногда разливая квас, приготовленный для квашни. Старший пекарь пошел к Феодосию и рассказал ему об этих неприятностях. Феодосий «затворился в хлебне, и промолился в ней до утра, и бесы успокоились»[89]. Это – рассерженный чем-то домовой, вероятно, тем, что ему не оставили припаса.

Есть и еще один подобный рассказ в том же патерике: одному брату по имени Лариону «многу пакость» творили злые духи в келии, – каждую ночь, когда он ложился спать, к нему приходило множество бесов и, взявши его за волосы, волочили с пинками; а другие, поднявши стену, кричали: «семо да влечен боудеть, яко да стеною подавлен боудеть». Бесы довели его, наконец, до того, что он пришел с жалобой на них к Феодосию и высказал ему свое намерение перейти в другую келию[90].

Впрочем, этому рассказу можно подыскать и некоторые параллели в других житиях и найти их византийский первоисточник[91].

В «Повести о бесноватой жене Соломонии» бесы тащат ее «в воду», оставляют ее «овогда на лесу, овогда на поле», приносят ее топить «на некое блато».

Они более похожи на водяных, на леших и на болотных чертей, чем на византийско-церковных бесов[92].

В бесов превратилось даже языческое «навье» («мертвецы», от navиs, мертвый)[93]. В Лаврентьевской летописи читаем:

«Предивно бысть Полотьске в мечте, бываше в нощи тутен, стеняше по улици, яко человеци рищуще беси; аще кто вылезяше ис хоромины, хотя видети, а бы уязвен будете невидимо от бесов язвою, и с тою умираху, и не смяху излазити из хором; по семь же начаша в дне являтися на коних, и не бе их видети самех, но конь их видети копыта; и тако уязвляху люди Полоцкиа и его область; тем и человецы глаголаху: яко навье бьют полочаны»[94].

О них же читаем в вышеупомянутом слове Иоанна Златоустого, где осуждается сл. обычай: многие, говорится здесь,

«мнящеся крестьяны, а поганска дела творять. и попел посреде сыплют, и процоведающе мясо и молоко, и масла и яица, и вся потребная бесом. и на пещь льюще в бани, мытися им велят, чехол и убрус вешающе в мовници. Беси же злоумию их смеющеся. поропрщаются в пеплу том, и след свои показають на пролщенье им. они же видевше то отходят, поведающе друг другу, и то все проповеданье сами ядять и пиют. ихже не достоить ни псом ясти. о злая дияволя прелесть, иже ни погани того не творять»[95].

Переход языческих богов и божеств в бесов давал возможность существовать древнерусскому язычеству в христианстве, но под новою формою – веры в бесов. Летопись сохранила нам об этом драгоценный рассказ о ростовских волхвах, показывающий, что это так и случилось.

На допросе этим волхвам у Яна Вышатина на вопрос: «коему Богу веруета? – она же рекоста: антихресту. Он же рече има: то кде есть? Она же рекоста: седит в бездне»[96]. С этим надо сопоставить следующий ниже рассказ о посещении одним новгородцем кудесника в Чуди. На вопрос этого новгородца:

«то каци суть бози ваши, кде живут? Он же рече: в безднах; суть же образом черни, крилаты, хвосты имуще, восходят же и под небо слушающе ваших богов; ваши бо бози на небеси суть; аще кто умрет от ваших людий, то взносим есть на небо; аще ли от наших умреть, то носим к нашим богом в бездну»[97].

Таким образом, места старых языческих богов и мифологических образов заняли Бог, ангелы и святые новой религии, а прежние предметы поклонения уступили им свое первое место и перешли в христианский ад.

Впрочем, может быть, все эти речи волхвов представляют из себя «только литературу», вложены в их уста летописцем, который, следуя унаследованной из Византии традиции, и не мог иначе представлять себе верований волхвов, стоявших очень близко к древнерусскому язычеству.

Древнерусское язычество далеко не исчерпывалось, однако, только верой в богов и в стихийные существа: оно имело культ, проникало во все уголки древнерусской общественной жизни. Вместе с разжалованием старых богов в бесов, целый ряд явлений, составлявших практическую сторону язычества, стал считаться бесовским и «сатанинским».

Т. о. на древнерусских демонологических верованиях лежит налет др. – русских языческих верований. Это в дальнейшем изложении мы и должны учесть.

Общие представления о Дьяволе и бесах в древнерусской литературе

Перейдем теперь к общим представлениям о злых духах в древнерусской литературе и начнем с имен их.

Новый Завет различает Сатану (2 Коринф. 12, 7; Mф. 12, 26; Лк. 10, 18) или Диавола (Mф. 13, 19, 38), названного также Вельзевулом (Mф. 10, 25; 12, 27; Мрк. 3, 22; Лк. 11, 15), Велиалом (2 кор. 6, 15), искусителем (Mф. 4, 3) и другими именами, описывающими его сущность, – и многочисленных демонов (Лк. 8, 30, 33, 35), называемых также духами злыми (Лк. 7, 21), духами нечистыми (Мф. 10, 1) духами злобы (Еф. в, 12). Сатана – еврейское название дьявола, значит – «противник». Διάβολος от глагола διαβαλλω – его греческое название, значит «клеветник». Вельзевул – название одного из сирийских Ваалов (Ba'al-Lebub – Ваал мух, нечистот[98]). Такое название усваивается дьяволу, во-первых, потому, что для Нового Завета вообще характерно признание богов за образы дьявола[99], во-вторых, – для выражение крайнего отвращения к дьяволу[100]. Слово «δαίμων» обозначает собственно божество и божество добра, счастья, но в христианстве перешедшего в духа зла.

Все эти наименования злых духов встречаются и в древнерусской литературе. При этом Сатана в некоторых апокрифах называется еще Сатанаилом. Это – богомильское название духа зла; прибавка «ил», по объяснению самих апокрифов, указывает на его божественную сущность (еврейск. «эл», «элогим»). Греческое слово «демон» в славянской Библии переведено словом «бес». По мнению Буслаева, «бес» – от санскритского «б'ас» («светит») означает существо светлое, перешедшее в христианском веровании в духа тьмы[101].

Замечательно, что в древнерусских письменных памятниках мы