Казнь протопопа Аввакума - Кирилл Яковлевич Кожурин

другой струб, и паки около всех общая ограда за четырьми замками; стражие же стрежаху темницу. Да ладно, так хорошо! Я о том не тужу, запечатлен в живом аде плотно гораздо; ни очию возвести на небо возможно, едина скважня, сиречь окошко. В него пищу подают, что собаке; в него же и ветхая измещем; тут же и отдыхаем. Сперва зело тяжко от дыму было: иногда на земли валяяся удушисься, насилу отдохнешь. А на полу том воды по колени, — все беда. От печали великия и туги неначаяхомся и живы быти, многажды и дух в телеси займется, яко мертв — насилу отдохнешь. А сежу наг, нет на мне ни рубашки, лише крест с гойтаном: нельзя мне, в грязи той сидя, носить одежды. Пускай я наг о Имени Господни, яко Мелхиседек древле в чащи леса или Иван Креститель в пещере, имея ризу от влас вельбуждь и пояс кожан о чреслех его, ядый траву с медом диким, донележе глагол Божий бысть ко Иванну, сыну Захариину, в пустыни. И проповедая в пустыни Июдейстей, глаголя: «покайтеся и веруйте во Евангелие». И бысть страшен законопреступным, являяся, яко лев лисицам. Тако и здесь подобает быти в пещере сей ко отступникам о имени Исус Христове»{51}.

Проповедь из земляной тюрьмы

Теперь узники могли общаться лишь по ночам, тайно вылезая из своих темниц через узкие окошечки и рискуя быть жестоко за это наказанными. Но и это их не останавливало. Продолжали они поддерживать связь и с внешним миром через охранявших их стрельцов, относившихся к ним сочувственно. Так, инок Епифаний рассказывает о том, как к нему обратился сотник с просьбой изготовить кипарисовые кресты, которые он собирался отвезти в Москву боголюбцам, но старец отослал его за благословением к протопопу Аввакуму. После того как сотник сходил к Аввакуму и получил благословение, инок Епифаний взялся за работу. Он был искусным резчиком и вырезал за 25 лет порядка 500–600 разнообразных крестов — малых и больших, поклонных и «воротовых». Благодаря его искусству поддерживали пустозерские узники связи с «миром»: вырезанные старцем кресты нередко служили тайниками, в которых были спрятаны адресованные «в мир» грамотки. «Еще таинства в крестах, а грамоток в мир не чтите», — сообщает в письме к своим родным Аввакум. Придумал Епифаний еще один способ передачи посланий своим единоверцам: «И стрельцу у бердыша в топорище велел ящичек сделать, — пишет Аввакум боярыне Морозовой, — и заклеил своима бедныма рукама то посланейце в бердыш... а ящичек стрельцу делал старец Епифаний»{52}.

Литературное творчество стало для пустозерских узников единственной отдушиной в ужесточившихся после второй «казни» тюремных условиях. Хотя возможности творить были для них сильно ограничены. По-прежнему не хватало бумаги. «Дорого столбец сей куплен, неколи много писать, писано же лучинкою», — сообщает Аввакум в своем письме к семье на Мезень. «Писано в темнице лучинкою кое-как», «Мелко писано, бумашки нет», «Хотел писать, да бумаги не стало», — писал диакон Феодор в «Послании к сыну Максиму». И далее: «Еще Бог прислал бумашки: пишу свидетельства от многих Святых Писаний...» Поэтому многое приходилось сначала сочинять в уме, и лишь потом, при появлении благоприятной возможности, записывать на бумаге. Но, с другой стороны, в такой сложной ситуации оттачивался стиль пустозерских «сидельцев», отсекалось все лишнее, второстепенное, несущественное...

Аввакум пишет свое Житие.

Миниатюра А. А. Великанова

Именно в этот период Аввакумом были созданы основные его произведения, и именно творчество вкупе с непоколебимою верой и ежедневным молитвенным правилом помогало ему не только выжить, но и сохранить человеческий облик, разум и память в поистине нечеловеческих условиях пустозерского заточения.

* * *

Самое известное произведение протопопа Аввакума, написанное в пустозерской ссылке, — это его автобиографическое «Житие», написанное в 1672–1675 годах по «понужению» его духовного отца инока Епифания. Обычно жития писались после смерти святых подвижников на основе преданий и воспоминаний непосредственных участников событий. Здесь же в качестве жития были представлены собственноручно написанные Аввакумом воспоминания о своей жизни.

В биографической части «Жития» Аввакум пространно повествует о нелегкой судьбе, выпавшей на его долю и на долю всей его семьи, рассказывает о различных этапах своей многотрудной жизни, о вынесенных тяготах и мытарствах, о необыкновенных видениях и чудесах, бывших с ним, живописует сложную обстановку религиозных споров в русском обществе середины XVII века. Он создает выразительную галерею лиц разных сословий (от царя и патриарха до крестьян), которые непосредственно соприкасались с автором на разных этапах его жизненного пути. «Житие» протопопа Аввакума представляет собой новую страницу в истории русской литературы в целом. Будучи строгим традиционалистом в церковной области, Аввакум выступает в области литературы как новатор.

Сама ситуация, сложившаяся в Русской Церкви в результате раскола, была беспрецедентной. Это потребовало переоценки многих вещей: и форм богослужения, и образа жизни, и литературной традиции в том числе. Фактически в пустозерской ссылке Аввакум окончательно утверждается в той мысли, что церковная иерархия полностью отпала от правой веры вместе с государственной властью и теперь спасаться приходится самому. В его произведениях этого периода мы видим оправдание беспоповской практики. Вместе с тем Аввакум волей-неволей обращается к тем временам, когда христианская Церковь только складывалась, ко временам апостольским — недаром в его произведениях так много цитат и аллюзий на Послания апостола Павла.

Новым было и личностное отношение Аввакума к происходящему: он описывает то, что происходило на его глазах, не как бесстрастный летописец, но как участник, вовлеченный в самую гущу событий. В такие переломные моменты истории, моменты перехода от одной эпохи к другой всегда появляются гении, которые, впитав в себя и прекрасно усвоив всю предшествующую традицию, вместе с тем волей-неволей ломают привычные схемы, выступают как новаторы. Таковы Августин Блаженный, на грани Античности и Средневековья создавший первую европейскую автобиографию и заложивший основы христианской философии истории; Данте Алигьери, чья «Божественная комедия» отмечает переход от Средневековья к Возрождению. Таков же и Аввакум, чья жизнь пришлась на один из самых важных водоразделов отечественной истории. Все трое сделали себя «главным героем» своих основных произведений. Естественно, новые условия требовали нового языка и новых выразительных средств.

На фоне предшествующей литературной традиции выделяются язык и поэтика Аввакума. Аввакумовский язык — это удивительный синтез традиционного церковного языка и русского повседневного («занеже люблю свой русский природный язык, виршами философскими не обыкл речи красить»). Он лишен утонченных изысков, но при этом удивительно точен, правдив и впечатляюще образен. Образы его потрясающие по своей выразительности